Вторник, 27 октября, 2020
More

    Светлана Гольдман.
    И был счастлив, счастлив, счастлив

    Пройдёт ещё ­каких-­нибудь три неполных месяца, и мы будем говорить: это был очень странный год. В нём вирус бушевал весной и летом. И, разумеется, осенью. Осенью у нас традиционно ещё и другие напасти с куда более привычными аббревиатурами ОРЗ и ОРВИ. Возможны грипп, бронхит, тонзиллит, отит и банальный насморк. Насморк сейчас лечат так же, как и раньше, неделю. Или он проходит сам за семь дней, как говорится в бородатой шутке. На самом деле, не всегда. Но главное, что лечить сейчас его можно разными не едкими каплями, спреями, морской водой из мелкодисперсного пульверизатора, одним специальным устройством можно отсасывать из носа содержимое, над другим специальным устройством дышать. Вытирать нос куда приятнее одноразовыми нежными платочками с ароматом персика и клубники. Они бывают белыми, голубыми, нежно — розовыми, двухслойными, трёхслойными и с перфорацией, имитирующей кружево.

    Можно весь день рассасывать леденцы, похожие на вкусные конфетки. Можно три раза в день пить сироп от высокой температуры со вкусом апельсина или малины.

    Когда я предложила погреть моей маленькой внучке Марусе нос яйцом, поняла мои слова только моя дочь, которой в детстве её бабушка (моя мама) тоже грела нос яйцом. Остальные окружающие вытаращили глаза.

    Мне всё детство грели переносицу сваренным вкрутую горячим яйцом, которое оставалось в скорлупе. Через носовой платок было терпимо. Ещё иногда для разнообразия заставляли десять минут («Минимум!») стоять головой вниз и дышать жаром над раскалённой кухонной плитой.

    Прикладывали к горлу и ушам нагретые полотняные мешочки с солью и песком. Мазали грудь и спину мёдом. Он отвратительно лип и пачкал всё вокруг. Делали водочные компрессы или просто растирали водкой. Прополис настаивали всё на той же водке или на спирту и заставляли пить несколько раз в день, капая жгучее зелье из пипетки в молоко. В горячее молоко добавляли соду и кусочек сливочного масла. Я рыдала и не могла отпить ни глотка. Моя дочь, когда болела, любила горячее молоко с мёдом. Я ненавидела даже его запах.
    Светлана Гольдман. <br>И был счастлив, счастлив, счастлив

    Но самое ужасное зелье моего детства — это чёрная редька с мёдом. Всю ночь мёд бродил в редьке, пахнущей подвалом, смешиваясь с соком из выдолбленного редечного нутра, и наутро страшно пах. Нет, он вонял. Я не могла даже лизнуть, не то что проглотить. Меня стыдили и одновременно пытались ложкой разжать зубы.

    Из-за частых моих ангин в ходу была сода, соль и капля йода в противной тёплой воде

    Целый стакан, и надо полоскать горло, запрокидывая голову назад («До конца, не мухлюй!»). Экзекуция повторялась каждые три часа.

    В нос капали свежий свекольный сок и свежий луковый сок, с молоком и без, напрочь сжигая слизистую. Бедный нос зудел и горел огнём, его почти удавалось открутить от лица, чтобы прекратить мучение, даже если потом умрёшь вот так, без носа.

    Для разнообразия бедному носу доставалось регулярно нюхать зубчики свежего чеснока. Чеснок и лук мелко натирали на тёрочке и заставляли дышать ртом и носом над блюдцем с пахучим пюре. Даже когда ты пытался есть сладкую булку, блюдце ставили рядом. В результате и без того мало что различавшие вкусовые рецепторы совсем бастовали. И булка пахла луком и чесноком. И книжка, и собственная коса, и плюшевый мишка, и — весь мир вокруг. Вдобавок, на платок и на воротник иногда капали пихтовое масло. Это было приятно, но бронебойно. Текущие по щекам слёзы от испарений эфирных масел и фитонцидов считались признаком качественности процедуры.

    А целебный картофельный пар? Сверху голову укрывали взрослой тяжёлой шубой или старым ещё более тяжёлым пальто на ватине. Это было не противно, но обморочно горячо. У меня начинался приступ клаустрофобии. Я расковыривала щёлочку в складках материи и вместе с живительным воздухом ловила языком капли пота, капающего со лба. Меня тоже быстро ловили и засовывали обратно.

    Иногда взрослым удавалось отравить детское существование отвратительно тёплым и солёным дефицитным «Боржоми». В остальное время в ход шёл напиток, в котором плавала малина из варенья: ягоды с мелкими косточками, распаренные, бледные от кипятка, неприятно похожие на маленьких медуз.

    На базаре или в деревнях раздобывался гусиный жир, а в аптеке покупался рыбий, не в капсулах или сладком детском сиропе, как сейчас, а в бутылке из тёмного стекла. Его надо было пить из ложки. Рыбий жир я как-то ещё проглатывала, зажав нос, под страхом проклятия или за обещание какого-нибудь бонуса в виде новой книжки, но впихнуть в меня гусиный жир не получалось никаким образом, зато снаружи его втирали с удвоенной энергией. Вспоминается и какая-то выписанная врачом из тубдиспасера самодельная и, разумеется, вонючая пузырящаяся дрожжевая болтушка «от лёгких», в которых однажды обнаружили «затемнение». Почему-то мои вполне грамотные родственники говорили именно так: «от лёгких». Её я пила, но только за компанию со всеми детьми, с которыми играла на улице.

    А люголь и керосин глубоко в горло, на толстом слое ваты, намотанной на вязальную спицу? О‑о-о…

    А та стоматология? А вырванные без наркоза аденоиды? А пальпирование холодными жёсткими пальцами? А железная лопатка, засовываемая глубоко в больное, и без того саднящее, горло? А жёлтое фурацилиновое полоскание и розовое полоскание марганцовкой?

    А горькие таблетки, которые толкли и засыпали в рот, требуя проглотить всё быстренько и не выдумывать, что сейчас тебя вырвет?

    Когда я, двухлетняя, в переполненном зимнем автобусе увидела свою участковую без белого халата, но в шапке и пальто, я начала орать и захлёбываться слезами, требуя у мамы немедленно покинуть автобус. И ничего не желая объяснять. Раскалённая от гнева мама вытащила меня за руку из автобуса, и только после я призналась, что там, где-то на задней площадке, ехала тётя-врач. Мама была настолько шокирована тем, что я вот так, издалека, в зимней одежде и в толпе, узнала врача, которую она не идентифицировала, что даже перестала злиться.

    После моих двух лет отношения с медициной у меня так и остались натянутыми. Уже с одиннадцати лет я ходила к врачам самостоятельно, мама меня только записывала, встав в шесть утра в очередь за талоном, и мчалась на работу.

    Девочка

    Но всё эти физические и моральные издевательства были исключительно от страха за детскую жизнь. И от любви. И это работало. И снова ты быстро забывал о мучениях и бегал в расстёгнутой куртке, и облизывал сосульки, которые казались вкусными, как кустарный негигиеничный петушок на палочке (и то и другое под запретом!). И вместо обеда в школьной столовой грыз строго-­настрого запрещённый, твёрдый, как камень, брикет пломбира за двадцать копеек на двадцатиградусном морозе. И лизал языком дужку железного замка. И язык, конечно, моментально прикипал. И отрывался с кровью. И ты ел снег, солёный и нежно-­розовый от собственной крови.

    И был счастлив, счастлив, счастлив.

    Светлана Гольдман

    Колумниcт, член редколлегии «Бюро Постышева».

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    пять × два =

    Выбор читателей

    Светлана Гольдман. Только сны и воспоминания

    Когда человек уходит, то цена его жизни – сколько людей остались несчастными. Примерно  так было у Жванецкого. Человек уходит и...

    Дмитрий Близнюк. Мировая необитаемость

    * * * Ты кошка — семь жизней растрачены на чепуху,на стирку и готовку, на варку и уборку,на боевую раскраску лица и тела,на чуткий сон у колыбели.Мне осталось...

    Мария Аверина. Как я родилась

    МАРИЯ АВЕ́РИНА Мария Александровна – поэт и прозаик. Родилась 18 августа 1985 года в Москве. Окончила Московский педагогический государственный университет им. В.И. Ленина (2009), Московский...

    Вячеслав Протасов. Избранные хайку

    * Вновь разлуки печаль навевают кусты шелестящие хаги. Как всегда, бесконечна разлука с любимым.    *