АЛЕКСАНДР ДЕГТЯРЁВ
Александр Афанасьевич родился в 1941 г. в Омской области. Окончил радиотехнический техникум и 35 лет проработал в Омском НИИ приборостроения. Публиковался в журналах и альманахах: «Сибирские огни», «День и Ночь», «Литературный меридиан», «Голоса Сибири», «Земля Сибирская, Дальневосточная», «ЛИТРОС», «Складчина», в еженедельнике «Литературная Россия». Автор нескольких сборников рассказов и книги для детей. Член Союза российских писателей.
П
еред сном Мария Егоровна читала книгу. И вдруг раздался глухой удар в стекло — голубь, похоже, садился на подоконник, а порывом ветра его кинуло в раму. Она отложила книгу и задумалась. По соседней улице прогромыхал трамвай, рассыпая серебряные шарики искр. «Какую-то весть принесла на крыле птица», — обожгло догадкой и сразу захолонуло сердце: третья неделя пошла, как нет письма от сына… Прощаясь, Андрейка обещал в неделю раз писать обязательно и вот уже почти год своё слово держал. До последнего времени… Не случилось бы чего.
Мария Егоровна рожала сына, когда ей было уже под сорок. Много она передумала, принимая такое решение. Знала, что разбивает семью Алексея Ивановича, у которого дочь уже замуж вышла. Также знала, что удержать его около себя будет трудно, но страх перед вечным одиночеством переборол. Появившись на белый свет, единственный и неповторимый сын заслонил собой весь мир. Рассеялась смутная неопределённость одинокого существования. Работа и друзья отодвинулись на второй план, а материнские заботы и родительская ответственность поглотили её целиком. Детский сад и пионерские лагеря, уроки в школе и болезни — всё позади. Теперь, вот, сын служит в армии, а она вышла на пенсию и ждёт его. Она бы всё отдала теперь за то, чтобы посмотреть на свою кровиночку хоть через щель в заборе, где он теперь служит. Посмотреть, как он выглядит, и успокоиться, но чтобы он не знал и не видел, как разрывается материнское сердце.
Ночью ей снились какие-то ужасы и кровь. «Кто-то кровный прибьётся к дому», — сказала бы её мать, покойница. Мария Егоровна решила так же, как только открыла утром глаза, и в груди снова защемило. Она встала с постели, походила по комнате, но предчувствие и тревога не отпускали. В халате, не причёсываясь даже, она спустилась к почтовому ящику. Из газет выпало письмо. Здесь же, на лестничной площадке, она вскрыла конверт. Но — что это? Узкая бумажка и казённый машинописный текст поплыли перед глазами размытыми линиями. Мария Егоровна ухватилась за перила и прижалась грудью к холодному металлу. Больные ноги подкашивались.
По лестнице, перепрыгивая через ступеньку и размахивая пластиковым пакетом с буханкой хлеба, поднималась соседская девочка Оксана.
— Тётя Маша, вам плохо? Я позову маму.
— Не надо, Оксаночка. Ты лучше прочитай вот это, я без очков не вижу, — Мария Егоровна дрожащей рукой протянула письмо вместе с конвертом.
Оксана быстро пробежала глазами несколько строчек и, обняв Марию Егоровну за плечи, почти крикнула:
— Тётя Маша! Андрей приезжает, то есть проезжает через наш город на восток.
— Когда, миленькая?
— Завтра, тётя Маша. Он тут всё высчитал, но просит уточнить по телефону на вокзале прибытие поезда по расписанию, чтобы не ждать, если будет опаздывать.
Слёзы, застывшие было в глазах Марии Егоровны, пролились радостным дождём на Оксанины щёки и губы. Она целовала соседскую девчонку, как родную дочь, за такую радостную весть. Тень от чёрного крыла беды сместилась в сторону, и круглая сияющая мордашка Оксаны походила теперь на выглянувшее из-за туч весеннее солнышко. Где-то глубоко в душе остался осадок, но тяжесть эта была светла. Оксана помогла ей подняться на третий этаж.
Уже в квартире, на диване, положив рядом таблетки валидола, Мария Егоровна дважды и трижды перечитала письмо, где Андрейка сообщает, что закончил в Севастополе школу младших командиров и следует для дальнейшей службы на Тихий океан. В конце он извинялся, что письмо отпечатано на машинке: готовили документы в секретной части, заодно отшлёпал одним пальцем и письмишко домой. А ещё ниже приписал он от руки: «Мама, принесите на перрон что-нибудь вкусненькое и, если будут деньги, то купите — существенное». Мария Егоровна сразу поняла, что имел он в виду под «существенным». Вот, засранец… И знала, что купит и принесёт, но сама для себя делала вид, что не понимает смысла этого слова. Вкусненькое — это понятно: толчёная картошка с жареным луком на сале и притомлённая в духовке до коричневой корочки сверху. Она обязательно приготовит картошку в чугунке, доставшемся ей в наследство от матери: и вкус особый, и тепло держит долго. Этот чугунок — единственная вещь из старого отчего дома в пригороде, которую Мария Егоровна взяла на память о частном доме. Пусть и Андрейке напомнит он о бабушке.
Закипела в квартире работа. Мария Егоровна вымыла окна, протёрла всю мебель, в комнате сына поставила букет сирени. Приезжает сыночек — радость какая! Сбегала в кооперативный магазин, купила копчёной колбасы и конфет, напекла пирожков с капустой и грибами. Картошку приготовить решила завтра перед отъездом на вокзал. Спать легла пораньше, когда за открытым окном во дворе ещё шумели ребячьи голоса. Спала спокойно, без снов, и встала утром с восходом солнца.
Приготовив всё и собравшись, Мария Егоровна сверила часы по радио и вышла из дома за два часа до прибытия поезда. Во дворе она присела на лавочку поправить тяжёлую сумку, где в махровом полотенце был укутан чугунок с горячей картошкой, а сама засмотрелась на самодельный турник, вкопанный когда-то Андреем. Из подъезда вышла Оксана с портфелем в руке и подошла к Марии Егоровне.
— Добрый день! Передайте Андрею привет от меня.
— Здравствуй, Оксаночка! Передам, обязательно передам… А может быть… — и осеклась, поймав себя на мысли, что ревнует её к сыну и не хочет, чтобы кто-то отнимал у неё скупые минуты встречи.
— У меня экзамены, тётя Маша. Счастливой вам встречи!
— Удачи тебе, Оксаночка!
Мария Егоровна села в трамвай у церкви и, глядя на игру солнечных зайчиков на позолоченных куполах и крестах, мысленно перекрестилась. Раньше она как-то не прислушивалась к перестуку колёс. А сейчас обрадовалась, что села в трамвай. Она представила, как вместе с сыном они несутся навстречу друг другу по рельсам. «Встре-чай, встре-чай, встре-чай», — выстукивают колёса поезда дальнего следования. «Жду те-бя, жду те-бя, жду те-бя», — выговаривает в ответ трамвай. Горячая картошка через сумку обжигала колени.
На вокзал она приехала за час до прибытия поезда, зашла к дежурному по вокзалу и справилась — приходит по расписанию на первый путь, стоянка двадцать минут. Она выбрала место на перроне за будкой мороженщицы, откуда были видны убегающие на запад рельсы, и стала ждать. Когда объявили по радио о прибытии поезда и из-за далёкого семафора стал приближаться и увеличиваться на глазах лобастый электровоз, вместе с ним на Марию Егоровну надвигалось и росло волнение. «Только бы не заплакать, это всегда не нравилось Андрейке». Замельтешили перед глазами зелёные вагоны с потёками пыли на стёклах, видимо, застал в пути дождик. Улыбающиеся лица в окнах замедляли свой бег, суетились и исчезали в глубине вагонов. Мария Егоровна, не увидев родного лица, кинулась в хвост состава, но, оглянувшись, обрадовалась: из первых вагонов высыпали на перрон ребята в тельняшках. Вокруг всё стало полосатым, мелькали бескозырки, ленточки, золотые якоря. Мария Егоровна, пристально вглядываясь в лица, продвигалась вдоль состава.
— Мама!
Она оглянулась и опустила тяжёлую сумку на асфальт.
— Сынок! Наконец-то нашла! Какой ты стал взрослый…
Андрей обнял мать и, сухо ткнувшись губами в щёку, отступил на шаг, чтобы видно было его в рост. Широкие рабочие ботинки-прогары (это слово Мария Егоровна знала по письмам) и жёсткая рабочая роба ладно сидели на нём. Он был без головного убора. Стрижка короткая и аккуратная, как у всех его товарищей. Что-то изменилось в его облике, и стоял на земле он прочно, широко расставив ноги. Андрей снова приблизился к лицу матери, и она облизнула губы.
— Принесли, мама?
Она утвердительно закрыла глаза. Андрей, через плечо поглядывая на офицера, стоявшего в дверях вагона, тихо сказал:
— Отдайте это вон тому матросу в бескозырке, я сейчас приду…
Мария Егоровна улыбнулась товарищу Андрея, достала из сумки пакет, в котором была уложена вокруг бутылки колбаса, а сверху — пирожки, и виновато протянула подошедшему матросу. А сама высматривала: куда же отлучился сын?
У входа в вокзал стояли в кружок школьные друзья Андрея — из тех, кто получил отсрочку или освобождение от воинской службы по болезни. Они тискали Андрея по очереди, хлопали ладошками по нашивкам на погонах изо всей силы. Андрей улыбался всем, но не давал сдачи. Он внимательно смотрел в сторону. У шершавой стены вокзала, заложив руки за спину, стояла девушка, которую Мария Егоровна видела впервые. Андрей протянул руку по направлению к девушке, и она пошла навстречу — круг плотно замкнулся. Мария Егоровна видела только широкие спины да затылки парней. «Молодцы, ребята, что пришли. Узнали же как-то. Пусть посмотрят, какой красивый в форме Андрейка мой, не хуже других… У них там свои разговоры, я подожду в сторонке, ещё успею. Почему же я раньше не видела эту курносую девушку?» Её толкали пробегающие пассажиры, но она не обращала на это внимания, потому что была счастлива и светилась радостью.
Но время неумолимо напомнило о себе голосом диктора: до отправления поезда осталось две минуты! Подбежал Андрей, прижался на секунду к щеке матери и стал быстро спрашивать:
— Не болеете, мама? Как ваши ноги? Не вздумайте выходить на работу. Я сразу же напишу по приезде на новое место. Зайдёт Груля, отдайте ему три кассеты.
Мария Егоровна глядела на сына и не могла наглядеться, ничего не говоря и не отвечая на вопросы. Поезд медленно тронулся. Андрея окликнул командир с двумя звёздочками на погонах. Мария Егоровна пошла следом за составом. И только когда красный фонарь на последнем вагоне скрылся из виду, она хватилась, что не отдала чугунок с картошкой. Она долго смотрела вослед поезду и не уходила, будто могла что-то изменить.
На привокзальной площади Мария Егоровна осмотрелась вокруг: ребят не было видно. Она и не хотела сейчас с ними встретиться, села в подошедший трамвай, поставила тяжёлую сумку на колени и расслабилась. Перестук трамвайных колёс не складывался в подходящие по настроению слова. Её неотвязно мучил другой вопрос: что же она забыла сказать Андрейке? Шевельнулась было зависть к той рыженькой девочке, что ожидала его на перроне, но прошла. Как он смотрел на неё, как смотрел… «Но что же я хотела ему сказать?» — думала и не могла вспомнить Мария Егоровна. И почему у него такие сухие губы?… Взрослый стал, совсем взрослый… Наконец-то вспомнила: она же хотела рассказать, что на прошлой неделе заявился его папенька, но она не пустила его на порог… Подпиравшие слёзы вырвались наружу — так освежающий дождь падает на горячую землю.