ЕЛЕНА УВАРОВА
Елена Уварова родилась и жила в Казахстане, позже переехала в Россию, в город Мытищи Московской области. В настоящее время живёт в Алматы. По образованию юрист, начинала карьеру со службы в правоохранительных органах, ушла на гражданскую юридическую работу в звании старшего лейтенанта. Стихи пишет с 2014 года. Лауреат и финалист литературных международных конкурсов разных лет. Публиковалась в ряде литературных альманахов и журналов. Автор книги «Мирная держава», 2020 г., изд. «Перископ-Волга».
× × ×
Давай с тобой немного помолчим,
пока слепит и слепнет белый вечер.
Сбегают от туристов москвичи
в замкадный ледяной замоскворечник.
А в парке, не впускающем пургу,
звезду пригрела ёлка городская.
Слова горчат, слетают с наших губ
и тают, никого не задевая.
Сезон разлук открыт сейчас для всех.
Ещё чуть-чуть — и вырвемся на волю.
От долгих расставаний пахнет снег
не свежестью, не сыростью, а болью,
которая растает по весне,
когда на вербах вылупятся почки.
Пиши мне иногда. А, впрочем, нет.
К чему мне эта музыка из строчек,
которая не сможет нас спасти —
в ней каждый звук тосклив и бесприютен.
Нам, сбившимся с привычного пути,
давно пора сменить свои маршруты.
Наполнен парк субботним галдежом,
и смех, и снег на лицах у влюблённых.
А мы стоим на празднике чужом,
как в белой стае чёрные вороны.
× × ×
Хрущёвки. Август.
Зреет облако, грозится ливнем за версту.
Луна, как пуговка из войлока, пришита к звёздному холсту.
До одуренья пахнет сливами и дымом сонного костра.
Скрипят качели сиротливые в тени заросшего двора.
Подростки пыль сметают с лавочек, окурки прячут в бересклет.
На проводке танцует лампочка, треща, разбрызгивает свет.
А рядом дед, хлебнув анисовки, остекленело смотрит вдаль,
как будто важное и близкое в погасших окнах увидал.
Крадется счастье предосеннее. Горчит покой, как старый мёд.
Двор на меня глядит рассеянно, вздыхает и…
не узнаёт.
Русалочка
Горе, как нитки, скручу в клубок,
саван свяжу, порыдаю всласть я.
Ганс, ты когда-то сказал, что Бог
не забирает не знавших счастья.
После не страшно себя терять…
Чушь! Ведь потери — всегда потери.
Если бы время метнулось вспять,
словно волна, набежав на берег,
может быть я… Впрочем, нет. К чему?!
Путь выбирает по силам каждый.
Думаю, сёстры меня поймут,
бабушка тоже простит однажды.
Знаешь, недавно мне снился дом:
тёплое море, где стаи рыбок
пёстрым ковром выстилают дно —
все его впадины да изгибы.
Я ощущала дыханье волн,
слушала шёпот и смех актиний.
Трогала пальцем небесный склон:
бархатный, мягкий, лилово-синий.
Видела белых чудесных птиц,
солнечный свет, а потом ненастье…
Утром проснулась, а рядом — принц…
нежно целует мои запястья.
В светлых глазах и любовь, и боль:
неотвратимой беды предтечи.
Шепчет: «Любимая, я с тобой
через года прошагал бы в вечность.
Но для другой я храню обет:
воля отца да в казне прорехи».
Зыбкая радость страшнее бед.
Лучше б её не познать вовеки
Боже, как трудно сейчас дышать,
медленно плыть в пустоту Вселенной.
Ганс, напиши, что моя душа
стала наутро морскою пеной.
Мол, родилась я с большим хвостом;
ноги достались, как божья кара.
Но никогда! не пиши о том,
будто бы счастье даётся даром.
× × ×
«По вечерам над ресторанами…»
А. Блок
В закатный час над ресторанами,
В табачном облаке паря,
Мигали звёзды оловянные
Осоловевшим фонарям.
Смолкали птицы постепенно, и
Фокстротом полнилась земля,
Лилось-искрилось счастье пенное
По золочёным хрусталям.
В тени хлопот с любовным привкусом,
Теплом асфальтовым дыша,
Кипела жизнь на вечном примусе
Провинциальных горожан.
Черкал на лавке за эстрадою
Студент, не ведая забот:
«Люблю! Женюсь! Июнь, 20‑е».
А ниже: «41‑й год».
× × ×
1.
Помню лето, кто-то крутил «Чижа».
Папа мыл на даче в тазу посуду.
Я ему сказала: «Готовь пиджак —
будет скоро свадьба… и внуки будут».
Было что-то детское в тех словах,
беспокойных, важных, звучащих глупо.
И конфорка пыхала — ох да ах,
толстый чайник носом сопел и хлюпал.
«Он такой хороший, весёлый, пап.
У него сестрёнка, Рено, собака».
Джинном плыл из чайника белый пар.
Папа мыл тарелки… и тихо плакал.
2.
Помню зимний сумрак, закат кровавый.
Я в роддоме, солнце во мне и ад.
Всех богов ругает соседка справа,
та, что слева — молится всем подряд.
Я в окошко пялюсь, прижавшись к стенке:
там, с утра, лелея свою хандру,
муж стоит, как школьник, забывший сменку,
смотрит так, как будто бы все умрут.
Пьёт коньяк тихонечко, чтоб согреться.
Пишет мне: «Вся жизнь до тебя — фигня».
Я реву, растрогавшись не по-детски,
и светло, и больно внутри меня.
3.
Помню осень, в квартиру спустилась тьма.
Мы, начав ругаться, сошли с ума —
говорили много о том, что мало
нам любви, которая б всех спасала,
что расстаться надо бы, разойтись.
И слова по трубам летели ввысь.
И сосед по ним колотил до ночи.
Мы стучали тоже, что было мочи.
Он шумел один, а у нас — «семь‑я».
За окном провинция, дождь, скамья,
на скамье — поломанный дом для кукол,
под скамьёй пригрелась худая сука,
у неё щенки и в глазах печаль.
Мы, прижавшись к стёклам, глядели вдаль…
И молчали.
× × ×
Мы много лет встречаемся по средам.
Приди в четверг, застань меня врасплох
в квадрате кухни, паром перегретом,
во дворике, где август пересох.
Схвати, чтоб я по-бабьи завизжала
испуганно, от радости, как все,
чтоб щёки от нахлынувшего жара
горели, как закаты в Туапсе.
Чтоб в стены четверга проникла нежность,
и диск вселенной вздрогнул от помех.
Есть в формуле греха одна погрешность,
прощающая каждого и всех.
Нарушь каноны, правила и квоты.
Что для тебя привычная среда?
Приди в четверг, останься до субботы,
до осени, до марта, навсегда.
× × ×
Мы всю ночь смаковали московскую тьму.
Плыли улицы в зимнем медовом дыму,
были сонные парки раздеты.
А когда опустели земля и метро,
бес попутал тебя и забрался в ребро,
и сидел там почти до рассвета.
Ты забыл, что пора возвращаться домой,
что оделся легко, что ветра за спиной,
о делах, о друзьях, и о прочем.
И остался со мной танцевать в темноте.
И к собачьим чертям были посланы те,
кто вчера нам разлуку пророчил.
Наблюдая за нами, вздыхала Москва.
Мы общались без слов, забывая слова,
как бывает, наверно, от счастья.
…Падал снег на рассвете: колюч и зернист.
Мы прощались…
Прощались.
И злился таксист,
мол, нельзя же так долго прощаться.
× × ×
Она приходила к нему по ночам,
в квартиру, где залежи пепла
и лампа на кухоньке, будто свеча,
тревожно моргала и слепла,
где ёж из окурков, в салатнице — мёд,
а в рамке слова-чертовщина:
«Трясина заманит, сожмёт, засосёт.
Любовь — это та же трясина».
Ей не было страшно (лихая душа),
ему было как-то до фени.
Он плавился, если она не спеша
садилась к нему на колени.
Плевали они на этический ГОСТ,
дурили всерьёз, без страховки.
Он ей говорил: «На конечной — погост,
мы спрыгнем за две остановки».
И время от них ускользало в ночи,
трезвея, стонало невнятно.
Он утром на сумочку клал ей ключи,
она возвращала обратно.
× × ×
В Калуге по колено выпал снег.
И всё нам было в радость: год и век,
симпозиум, искусственные ели.
Ни боли, ни печали, ни беды.
Лишь лампочка и мягкий тёплый дым
двух сигарет, раскуренных в постели.
Так вышло, что церковная стена
из окон хорошо была видна,
смущая поначалу нас немного.
Но вскоре мы забыли про неё,
как съёмщики — вчерашнее жилье,
как путники — случайную дорогу.
Нас дома ждали семьи пятый день
на разных полюсах: «Ростов» — «Тюмень».
Я молча говорила: «Дураки мы».
Ты возражал: «Кто счастлив, тот не глуп».
И чувствуя губами сладость губ,
мы были этой мыслью одержимы.
Симпозиум заканчивался, но
ещё играло музыкой вино
в случайных нас, совпавших в эту зиму.
Холодное, как шарик изо льда,
слепило солнце. Было нам тогда
смотреть на белый свет невыносимо.
× × ×
Когда со мной случился Коктебель,
до лета оставалось четверть шага,
рыбачью лодку, словно колыбель,
раскачивали духи Карадага.
Я помню, как дрожали небеса,
окрашенные маревом заката.
Не тучи, а ставрида и хамса
смотрели с высоты подслеповато.
Покуда ночь из звезд сплетала сеть,
окутывая наши выходные,
хотелось по-цветаевски взлететь
и рифмы посвящать тебе чудные,
чурчхелу покупать за полцены,
глядеть, как жизнь вращается лениво:
ни окрика чужого со спины,
ни горечи, ни смерти, ни войны,
лишь бабочки, летящие на пиво.
Давай придумаем любовь
Давай придумаем любовь: пуcть выйдет боком.
Мы сумасшедшие с тобой — пробиты током,
полны безудержных идей и прочей дури.
Нас друг от друга пятый день температурит.
Лежит весна на потолке, в портьерных складках.
А мы с тобой — накоротке и на лопатках.
Читаем прозу, сеем мирт, бежим от быта
туда, где время то летит, то позабыто,
где разливается рассвет, как кровь на плахе,
а наши губы шепчут бред… и счастьем пахнут…
На расстоянии двух па танцуют птицы,
трава примятая груба, как власяница.
И ты касаешься меня горячим взглядом.
Дрожит и плавится земля, и всё, что рядом.
Рука ложится на плечо, немеет сердце.
Мне до озноба горячо… Но не согреться.
× × ×
В город, в котором пели виолончели,
мы пробирались тайно и там горели
так, как горят две лампочки в двести ватт.
Пили вино на крыше, где видно дали,
спали в обнимку… впрочем, почти не спали —
сбой был тогда в системах координат.
Счастье всегда вне графиков, вне религий.
Май расцветал дождями, смывал улики,
по водостокам неба текла вода.
И, забирая запах весенней прели,
голос консьержки, песни виолончелей,
мы каждый раз прощались там… навсегда.
× × ×
Мой город спит, попробуй разбуди.
Луна отпета уличной дворнягой.
Пока душа тревожится в груди,
и до утра каких-нибудь полшага,
табачный яд глотаю второпях.
Гляжу в окно, где тьма висит снаружи,
деревья обездолено скрипят,
фонарный столб по щиколотку в луже.
За двориком — дорога в никуда,
не верящая в пробковую участь.
Беснуются от ветра провода,
цепляют разлохмаченные тучи.
И в этой пляске гнева и тоски,
в нешуточной житейской передряге
шевелятся за пазухой стихи,
но лень искать и ручку, и бумагу.
