Елена Уварова. Давай придумаем любовь

ЕЛЕНА УВАРОВА
Еле­на Ува­ро­ва роди­лась и жила в Казах­стане, поз­же пере­еха­ла в Рос­сию, в город Мыти­щи Мос­ков­ской обла­сти. В насто­я­щее вре­мя живёт в Алма­ты. По обра­зо­ва­нию юрист, начи­на­ла карье­ру со служ­бы в пра­во­охра­ни­тель­ных орга­нах, ушла на граж­дан­скую юри­ди­че­скую рабо­ту в зва­нии стар­ше­го лей­те­нан­та. Сти­хи пишет с 2014 года. Лау­ре­ат и фина­лист лите­ра­тур­ных меж­ду­на­род­ных кон­кур­сов раз­ных лет. Пуб­ли­ко­ва­лась в ряде лите­ра­тур­ных аль­ма­на­хов и жур­на­лов. Автор кни­ги «Мир­ная дер­жа­ва», 2020 г., изд. «Перископ-​­Волга».

× × ×

Давай с тобой немно­го помол­чим,
пока сле­пит и слеп­нет белый вечер.
Сбе­га­ют от тури­стов моск­ви­чи
в зам­кад­ный ледя­ной замоск­во­реч­ник.
А в пар­ке, не впус­ка­ю­щем пур­гу,
звез­ду при­гре­ла ёлка город­ская.

Сло­ва гор­чат, сле­та­ют с наших губ
и тают, нико­го не заде­вая.
Сезон раз­лук открыт сей­час для всех.
Ещё чуть-​чуть — и вырвем­ся на волю.
От дол­гих рас­ста­ва­ний пах­нет снег
не све­же­стью, не сыро­стью, а болью,
кото­рая рас­та­ет по весне,
когда на вер­бах вылу­пят­ся поч­ки.

Пиши мне ино­гда. А, впро­чем, нет.
К чему мне эта музы­ка из стро­чек,
кото­рая не смо­жет нас спа­сти —
в ней каж­дый звук тоск­лив и бес­при­ютен.
Нам, сбив­шим­ся с при­выч­но­го пути,
дав­но пора сме­нить свои марш­ру­ты.

Напол­нен парк суб­бот­ним гал­де­жом,
и смех, и снег на лицах у влюб­лён­ных.
А мы сто­им на празд­ни­ке чужом,
как в белой стае чёр­ные воро­ны.

× × ×

Хру­щёв­ки. Август.
Зре­ет обла­ко, гро­зит­ся лив­нем за вер­сту.
Луна, как пугов­ка из вой­ло­ка, при­ши­та к звёзд­но­му хол­сту.
До оду­ре­нья пах­нет сли­ва­ми и дымом сон­но­го кост­ра.
Скри­пят каче­ли сирот­ли­вые в тени зарос­ше­го дво­ра.
Под­рост­ки пыль сме­та­ют с лаво­чек, окур­ки пря­чут в бере­склет.
На про­вод­ке тан­цу­ет лам­поч­ка, тре­ща, раз­брыз­ги­ва­ет свет.
А рядом дед, хлеб­нув ани­сов­ки, остек­ле­не­ло смот­рит вдаль,
как буд­то важ­ное и близ­кое в погас­ших окнах уви­дал.
Кра­дет­ся сча­стье пред­осен­нее. Гор­чит покой, как ста­рый мёд.

Двор на меня гля­дит рас­се­ян­но, взды­ха­ет и…
не узна­ёт.

Русалочка

Горе, как нит­ки, скру­чу в клу­бок,
саван свя­жу, поры­даю всласть я.
Ганс, ты когда-​то ска­зал, что Бог
не заби­ра­ет не знав­ших сча­стья.
После не страш­но себя терять…
Чушь! Ведь поте­ри — все­гда поте­ри.

Если бы вре­мя мет­ну­лось вспять,
слов­но вол­на, набе­жав на берег,
может быть я… Впро­чем, нет. К чему?!
Путь выби­ра­ет по силам каж­дый.
Думаю, сёст­ры меня пой­мут,
бабуш­ка тоже про­стит одна­жды.

Зна­ешь, недав­но мне снил­ся дом:
тёп­лое море, где стаи рыбок
пёст­рым ков­ром высти­ла­ют дно —
все его впа­ди­ны да изги­бы.
Я ощу­ща­ла дыха­нье волн,
слу­ша­ла шёпот и смех акти­ний.
Тро­га­ла паль­цем небес­ный склон:
бар­хат­ный, мяг­кий, лилово-​синий.
Виде­ла белых чудес­ных птиц,
сол­неч­ный свет, а потом нена­стье…

Утром просну­лась, а рядом — принц…
неж­но целу­ет мои запя­стья.
В свет­лых гла­зах и любовь, и боль:
неот­вра­ти­мой беды пред­те­чи.
Шеп­чет: «Люби­мая, я с тобой
через года про­ша­гал бы в веч­ность.
Но для дру­гой я хра­ню обет:
воля отца да в казне про­ре­хи».

Зыб­кая радость страш­нее бед.
Луч­ше б её не познать вове­ки
Боже, как труд­но сей­час дышать,
мед­лен­но плыть в пусто­ту Все­лен­ной.

Ганс, напи­ши, что моя душа
ста­ла наут­ро мор­скою пеной.
Мол, роди­лась я с боль­шим хво­стом;
ноги доста­лись, как божья кара.
Но нико­гда! не пиши о том,
буд­то бы сча­стье даёт­ся даром.

× × ×

«По вече­рам над ресто­ра­на­ми…»
А. Блок

В закат­ный час над ресто­ра­на­ми,
В табач­ном обла­ке паря,
Мига­ли звёз­ды оло­вян­ные
Осо­ло­вев­шим фона­рям.

Смол­ка­ли пти­цы посте­пен­но, и
Фокс­тро­том пол­ни­лась зем­ля,
Лилось-​искрилось сча­стье пен­ное
По золо­чё­ным хру­ста­лям.

В тени хло­пот с любов­ным при­вку­сом,
Теп­лом асфаль­то­вым дыша,
Кипе­ла жизнь на веч­ном при­му­се
Про­вин­ци­аль­ных горо­жан.

Чер­кал на лав­ке за эст­ра­дою
Сту­дент, не ведая забот:
«Люб­лю! Женюсь! Июнь, 20‑е».
А ниже: «41‑й год».

× × ×

1.
Пом­ню лето, кто-​то кру­тил «Чижа».
Папа мыл на даче в тазу посу­ду.
Я ему ска­за­ла: «Готовь пиджак —
будет ско­ро сва­дьба… и вну­ки будут».

Было что-​то дет­ское в тех сло­вах,
бес­по­кой­ных, важ­ных, зву­ча­щих глу­по.
И кон­фор­ка пыха­ла — ох да ах,
тол­стый чай­ник носом сопел и хлю­пал.

«Он такой хоро­ший, весё­лый, пап.
У него сест­рён­ка, Рено, соба­ка».

Джин­ном плыл из чай­ни­ка белый пар.
Папа мыл тарел­ки… и тихо пла­кал.

2.
Пом­ню зим­ний сумрак, закат кро­ва­вый.
Я в род­до­ме, солн­це во мне и ад.
Всех богов руга­ет сосед­ка спра­ва,
та, что сле­ва — молит­ся всем под­ряд.

Я в окош­ко пялюсь, при­жав­шись к стен­ке:
там, с утра, лелея свою ханд­ру,
муж сто­ит, как школь­ник, забыв­ший смен­ку,
смот­рит так, как буд­то бы все умрут.

Пьёт коньяк тихо­неч­ко, чтоб согреть­ся.
Пишет мне: «Вся жизнь до тебя — фиг­ня».
Я реву, рас­тро­гав­шись не по-​детски,
и свет­ло, и боль­но внут­ри меня.

3.
Пом­ню осень, в квар­ти­ру спу­сти­лась тьма.
Мы, начав ругать­ся, сошли с ума —
гово­ри­ли мно­го о том, что мало
нам люб­ви, кото­рая б всех спа­са­ла,
что рас­стать­ся надо бы, разой­тись.
И сло­ва по тру­бам лете­ли ввысь.
И сосед по ним коло­тил до ночи.
Мы сту­ча­ли тоже, что было мочи.
Он шумел один, а у нас — «семь‑я».

За окном про­вин­ция, дождь, ска­мья,
на ска­мье — поло­ман­ный дом для кукол,
под ска­мьёй при­гре­лась худая сука,
у неё щен­ки и в гла­зах печаль.
Мы, при­жав­шись к стёк­лам, гля­де­ли вдаль…
И мол­ча­ли.

× × ×

Мы мно­го лет встре­ча­ем­ся по сре­дам.
При­ди в чет­верг, застань меня врас­плох
в квад­ра­те кух­ни, паром пере­гре­том,
во дво­ри­ке, где август пере­сох.
Схва­ти, чтоб я по-​бабьи завиз­жа­ла
испу­ган­но, от радо­сти, как все,
чтоб щёки от нахлы­нув­ше­го жара
горе­ли, как зака­ты в Туап­се.
Чтоб в сте­ны чет­вер­га про­ник­ла неж­ность,
и диск все­лен­ной вздрог­нул от помех.
Есть в фор­му­ле гре­ха одна погреш­ность,
про­ща­ю­щая каж­до­го и всех.
Нарушь кано­ны, пра­ви­ла и кво­ты.
Что для тебя при­выч­ная сре­да?
При­ди в чет­верг, остань­ся до суб­бо­ты,
до осе­ни, до мар­та, навсе­гда.

× × ×

Мы всю ночь сма­ко­ва­ли мос­ков­скую тьму.
Плы­ли ули­цы в зим­нем медо­вом дыму,
были сон­ные пар­ки раз­де­ты.
А когда опу­сте­ли зем­ля и мет­ро,
бес попу­тал тебя и забрал­ся в реб­ро,
и сидел там почти до рас­све­та.
Ты забыл, что пора воз­вра­щать­ся домой,
что одел­ся лег­ко, что вет­ра за спи­ной,
о делах, о дру­зьях, и о про­чем.
И остал­ся со мной тан­це­вать в тем­но­те.
И к соба­чьим чер­тям были посла­ны те,
кто вче­ра нам раз­лу­ку про­ро­чил.
Наблю­дая за нами, взды­ха­ла Москва.
Мы обща­лись без слов, забы­вая сло­ва,
как быва­ет, навер­но, от сча­стья.

…Падал снег на рас­све­те: колюч и зер­нист.
Мы про­ща­лись…
Про­ща­лись.
И злил­ся так­сист,
мол, нель­зя же так дол­го про­щать­ся.

× × ×

Она при­хо­ди­ла к нему по ночам,
в квар­ти­ру, где зале­жи пеп­ла
и лам­па на кухонь­ке, буд­то све­ча,
тре­вож­но мор­га­ла и слеп­ла,
где ёж из окур­ков, в салат­ни­це — мёд,
а в рам­ке слова-​чертовщина:
«Тря­си­на зама­нит, сожмёт, засо­сёт.
Любовь — это та же тря­си­на».
Ей не было страш­но (лихая душа),
ему было как-​то до фени.
Он пла­вил­ся, если она не спе­ша
сади­лась к нему на коле­ни.
Пле­ва­ли они на эти­че­ский ГОСТ,
дури­ли все­рьёз, без стра­хов­ки.
Он ей гово­рил: «На конеч­ной — погост,
мы спрыг­нем за две оста­нов­ки».
И вре­мя от них усколь­за­ло в ночи,
трез­вея, сто­на­ло невнят­но.

Он утром на сумоч­ку клал ей клю­чи,
она воз­вра­ща­ла обрат­но.

× × ×

В Калу­ге по коле­но выпал снег.
И всё нам было в радость: год и век,
сим­по­зи­ум, искус­ствен­ные ели.
Ни боли, ни печа­ли, ни беды.
Лишь лам­поч­ка и мяг­кий тёп­лый дым
двух сига­рет, рас­ку­рен­ных в посте­ли.

Так вышло, что цер­ков­ная сте­на
из окон хоро­шо была вид­на,
сму­щая пона­ча­лу нас немно­го.
Но вско­ре мы забы­ли про неё,
как съём­щи­ки — вче­раш­нее жилье,
как пут­ни­ки — слу­чай­ную доро­гу.

Нас дома жда­ли семьи пятый день
на раз­ных полю­сах: «Ростов» — «Тюмень».
Я мол­ча гово­ри­ла: «Дура­ки мы».
Ты воз­ра­жал: «Кто счаст­лив, тот не глуп».
И чув­ствуя губа­ми сла­дость губ,
мы были этой мыс­лью одер­жи­мы.

Сим­по­зи­ум закан­чи­вал­ся, но
ещё игра­ло музы­кой вино
в слу­чай­ных нас, сов­пав­ших в эту зиму.
Холод­ное, как шарик изо льда,
сле­пи­ло солн­це. Было нам тогда
смот­реть на белый свет невы­но­си­мо.

× × ×

Когда со мной слу­чил­ся Кок­те­бель,
до лета оста­ва­лось чет­верть шага,
рыба­чью лод­ку, слов­но колы­бель,
рас­ка­чи­ва­ли духи Кара­да­га.
Я пом­ню, как дро­жа­ли небе­са,
окра­шен­ные маре­вом зака­та.
Не тучи, а ста­ври­да и хам­са
смот­ре­ли с высо­ты под­сле­по­ва­то.

Поку­да ночь из звезд спле­та­ла сеть,
оку­ты­вая наши выход­ные,
хоте­лось по-​цветаевски взле­теть
и риф­мы посвя­щать тебе чуд­ные,
чур­чхе­лу поку­пать за пол­це­ны,
гля­деть, как жизнь вра­ща­ет­ся лени­во:
ни окри­ка чужо­го со спи­ны,
ни горе­чи, ни смер­ти, ни вой­ны,
лишь бабоч­ки, летя­щие на пиво.

Давай придумаем любовь

Давай при­ду­ма­ем любовь: пуcть вый­дет боком.
Мы сума­сшед­шие с тобой — про­би­ты током,
пол­ны без­удерж­ных идей и про­чей дури.
Нас друг от дру­га пятый день тем­пе­ра­ту­рит.
Лежит вес­на на потол­ке, в пор­тьер­ных склад­ках.
А мы с тобой — нако­рот­ке и на лопат­ках.
Чита­ем про­зу, сеем мирт, бежим от быта
туда, где вре­мя то летит, то поза­бы­то,
где раз­ли­ва­ет­ся рас­свет, как кровь на пла­хе,
а наши губы шеп­чут бред… и сча­стьем пах­нут…
На рас­сто­я­нии двух па тан­цу­ют пти­цы,
тра­ва при­мя­тая гру­ба, как вла­ся­ни­ца.
И ты каса­ешь­ся меня горя­чим взгля­дом.
Дро­жит и пла­вит­ся зем­ля, и всё, что рядом.
Рука ложит­ся на пле­чо, неме­ет серд­це.
Мне до озно­ба горя­чо… Но не согреть­ся.

× × ×

В город, в кото­ром пели вио­лон­че­ли,
мы про­би­ра­лись тай­но и там горе­ли
так, как горят две лам­поч­ки в две­сти ватт.
Пили вино на кры­ше, где вид­но дали,
спа­ли в обним­ку… впро­чем, почти не спа­ли —
сбой был тогда в систе­мах коор­ди­нат.

Сча­стье все­гда вне гра­фи­ков, вне рели­гий.
Май рас­цве­тал дождя­ми, смы­вал ули­ки,
по водо­сто­кам неба тек­ла вода.
И, заби­рая запах весен­ней пре­ли,
голос кон­сьерж­ки, пес­ни вио­лон­че­лей,
мы каж­дый раз про­ща­лись там… навсе­гда.

× × ×

Мой город спит, попро­буй раз­бу­ди.
Луна отпе­та улич­ной двор­ня­гой.
Пока душа тре­во­жит­ся в гру­ди,
и до утра каких-​нибудь пол­ша­га,
табач­ный яд гло­таю вто­ро­пях.
Гля­жу в окно, где тьма висит сна­ру­жи,
дере­вья обез­до­ле­но скри­пят,
фонар­ный столб по щико­лот­ку в луже.
За дво­ри­ком — доро­га в нику­да,
не веря­щая в проб­ко­вую участь.
Бес­ну­ют­ся от вет­ра про­во­да,
цеп­ля­ют раз­лох­ма­чен­ные тучи.
И в этой пляс­ке гне­ва и тос­ки,
в нешу­точ­ной житей­ской пере­дря­ге
шеве­лят­ся за пазу­хой сти­хи,
но лень искать и руч­ку, и бума­гу.