Александр Бурундуков. Три пророчества и маленькое чудо

АЛЕКСАНДР БУРУНДУКОВ
Родил­ся в селе Ална­ши Удмурт­ской АССР в 1952 году. Окон­чил кафед­ру тео­рии отно­си­тель­но­сти и гра­ви­та­ции физи­че­ско­го факуль­те­та Казан­ско­го уни­вер­си­те­та. После защи­ты дипло­ма был при­гла­шён в ТОИ, где рабо­тал млад­шим, стар­шим и веду­щим науч­ным сотруд­ни­ком. После года ста­жи­ров­ки в ОИЯИ (Объ­еди­нен­ный Инсти­тут Ядер­ных Иссле­до­ва­ний) в Дубне защи­тил там же кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию по кван­то­вой гра­ви­та­ции. Пре­по­да­вал физи­ку в Даль­ры­б­в­ту­зе, Даль­не­во­сточ­ном поли­тех­ни­че­ском уни­вер­си­те­те, Даль­не­во­сточ­ном феде­раль­ном уни­вер­си­те­те и Мор­ском госу­дар­ствен­ном уни­вер­си­те­те им. Г. И. Невель­ско­го.
Кан­ди­дат физико-​математических наук, доцент.
Член Про­фес­сор­ско­го клу­ба ЮНЕСКО. Член лите­ра­тур­ной сту­дии «„Пару­са“ име­ни Вла­ди­ми­ра Тыц­ких».
Живёт во Вла­ди­во­сто­ке.

---

Три пророчества и маленькое чудо

Семейные предания

В фев­ра­ле 1918 года русско-​германский фронт раз­ва­лил­ся, и сот­ни тысяч сол­дат, за три с поло­ви­ной года вой­ны истос­ко­вав­ших­ся в око­пах по теп­лу домаш­не­го оча­га и мир­но­му кре­стьян­ско­му тру­ду, разо­шлись по домам. Сре­ди них был и мой дед, Еме­льян Михай­ло­вич, воз­вра­тив­ший­ся в дерев­ню Новая Бон­дю­га Гра­хов­ско­го рай­о­на Вят­ской губер­нии. Мужи­ков на селе оста­лось мало, жени­хи были в дефи­ци­те, и дед вско­ре женил­ся на Анне Сер­ге­евне Соло­ма­ти­ной. Семей­ное сча­стье дли­лось недол­го: тле­ю­щий соци­аль­ный кон­фликт к осе­ни полых­нул граж­дан­ской вой­ной и надол­го раз­лу­чил деда с Анной. Демо­би­ли­зо­ван­ный для уча­стия в новой бойне, он не знал, что 7 октяб­ря в того же года у него родил­ся пер­ве­нец — мой отец. Но вот вой­на закон­чи­лась, и 1922‑й год уже на излё­те, а дол­го­ждан­ных вестей от деда нет и нет. Тогда Анна — по сове­ту род­ных — отпра­ви­лась в отда­лён­ную дерев­ню к гадал­ке, что­бы раз­уз­нать, кто же она — вдо­ва, или остав­лен­ная мужем супру­га, и сто­ит ли ждать воз­вра­ще­ния отца её четы­рех­лет­не­го сына. Раз­уз­нав в незна­ко­мой деревне, где живёт про­ри­ца­тель­ни­ца, Анна зашла во двор и лицом к лицу столк­ну­лась с веду­ньей.

— Здрав­ствуй­те, Пела­гея Ильи­нич­на

— Здрав­ствуй, здрав­ствуй молод­ка. По што яви­лась?

— Хоте­ла раз­уз­нать о муже.

— Ишь какá шýст­ра… — по-​деревенски гло­тая окон­ча­ния слов, мол­ви­ла хозяй­ка. — А ты ско­ти­ну мою покор­ми­ла? Накор­ми — и будет те раз­го­вор. 

Потом бабуш­ка мно­го раз рас­ска­зы­ва­ла отцу, как она бес­пре­ко­слов­но под­чи­ни­лась и, слов­но окол­до­ван­ная, в незна­ко­мом доме без­оши­боч­но вышла на место, где сто­ял уже заго­тов­лен­ный хозяй­кой корм покор­ми­ла им сви­ней, затем сла­зи­ла на сено­вал и сбро­си­ла несколь­ко оха­пок сена для коро­вы и овец, отнес­ла их в хлев и лишь потом, спо­лос­нув руки, вошла в гор­ни­цу, где за сто­лом под обра­за­ми пред­ска­за­тель­ни­ца уже тасо­ва­ла коло­ду потёр­тых, заса­лен­ных карт. Пред­ло­жив сесть напро­тив, воро­жея зада­ла несколь­ко наво­дя­щих вопро­сов и при­сту­пи­ла к гада­нию. По окон­ча­нию про­цес­са пере­кла­ды­ва­ния карт даже внеш­ность её, как пока­за­лось Анне, так изме­ни­лась, что она ста­ла похо­дить на Еме­лья­на. Нако­нец, она заго­во­ри­ла неожи­дан­но низ­ким, муж­ским голо­сом, напо­ми­нав­шим голос деда, и ска­за­ла, пома­хи­вая ука­за­тель­ным паль­цем, как это часто он делал:

— Не тужи, молод­ка, жив-​здоров твой мужик, не пока­ле­чен, новую семью не завёл и ско­ро воз­вер­нет­ся.

— А когда?

— Об этом тебе сын ска­жет.

— Но он же малой совсем — четы­ре года… и отца отро­дясь не видел, как он может знать?

— Как ска­за­ла — так оно и будет.

На том сеанс гада­ния и закон­чил­ся. В смя­тен­ном духе Анна вер­ну­лась в род­ную дерев­ню, не зная, верить или не верить пред­ска­за­нию, наде­ять­ся или нет в то, что оно сбу­дет­ся, таким неве­ро­ят­ным оно было.

Через несколь­ко дней к Анне заехал брат пере­де­лать по хозяй­ству муж­скую рабо­ту, с кото­рой спра­вил­ся лишь под вечер, и бабуш­ка уго­во­ри­ла его зано­че­вать. В ожи­да­нии ужи­на, при скуд­ном све­те све­чи, брат раз­ло­жил на сто­ле листья махор­ки и начал резать табак, ото­дви­гая в сто­ро­ну череш­ки листьев и скла­ды­вая в кисет гото­вую табач­ную крош­ку. Серё­жа, мой буду­щий отец, кото­ро­му неза­дол­го до это­го испол­ни­лось четы­ре года, вни­ма­тель­но сле­дил с пола­тей за дяди­ны­ми дей­стви­я­ми и вдруг, спу­стив­шись с них, подо­шёл к сто­лу и стал сгре­бать в куч­ку забра­ко­ван­ные черен­ки махор­ки. Гля­дя на это, брат и гово­рит:

— Что, Серёж­ка, небось, курить заду­мал?

— Нет, это я тяте. Вот вер­нёт­ся он домой, а я ему поку­рить дам.

— А когда он вер­нёт­ся?

— Зав­тра.

В это вре­мя Анна нес­ла в горш­ке с кух­ни ужин и услы­ха­ла конец раз­го­во­ра. Гор­шок выпал из рук изум­лён­ной жен­щи­ны — про­ро­че­ство нача­ло сбы­вать­ся. Надо ли гово­рить о том, что всю ночь она, взвол­но­ван­ная, уже не мог­ла сомкнуть глаз. Как толь­ко забрез­жил по север­но­му позд­ний зим­ний рас­свет, в деревне забре­ха­ли соба­ки — вер­ный знак, что при­е­хал кто‑то чужой, на двор заеха­ли сани, в сенях заскри­пе­ли поло­ви­цы, широ­ко рас­пах­ну­лась дверь и через порог в дом шаг­нул высо­кий муж­чи­на в заин­де­вев­шем тулу­пе, уви­дев кото­ро­го Серё­жа вско­чил, прон­зи­тель­но закри­чал: «Тятя, тятя при­е­хал!!!», и бро­сил­ся обни­мать сво­е­го отца, кото­ро­го нико­гда преж­де не видел.

Летом 1939‑го года, отец, закон­чив­ший в Москве то ли кар­то­гра­фи­че­ский, то ли гео­де­зи­че­ский тех­ни­кум, и знав­ший, что с осен­ним при­зы­вом пой­дёт в РККА, заехал пови­дать­ся с род­ны­ми, кото­рые в то вре­мя жили в Дроз­дов­ке, куда пере­еха­ли ещё в 22‑м — после смер­ти и раз­де­ла иму­ще­ства мно­го­дет­ной семьи мое­го пра­де­да Миха­и­ла меж­ду тре­мя бра­тья­ми. Сте­па­ну достал­ся малень­кий домик и коро­ва да жере­бё­нок, пол­то­ра года, Фёдо­ру — ста­рый дом и коро­ва. Еме­льян полу­чил в наслед­ство чугун да лошадь и устро­ил­ся лес­ни­ком в быв­ший ушков­ский лес. После радост­ной встре­чи с роди­те­ля­ми Сер­гей вышел на ули­цу и при­сел на зава­лин­ку род­но­го дома. Вече­ре­ло. С полей воз­вра­ща­лись моло­дые ребя­та. По доро­ге они зашли к кому‑то в дом, хлеб­ну­ли медо­ву­хи и настро­е­ние у них было при­под­ня­тое… И вот эта вата­га шла по ули­це, гор­ла­ня пес­ни и при­тан­цо­вы­вая. На зава­лин­ку сле­ва от мое­го отца под­сел ста­рый удмурт, тоже наве­се­ле. Когда весё­лая гурь­ба порав­ня­лась с ними, ста­рик оскла­бил­ся, и, мах­нув рукой, с силь­ным акцен­том мол­вил:

— Вот дур­ные — поют, тан­цу­ют, весе­лят­ся и ничего‑то они не зна­ют, не веда­ют.

— А ты зна­ешь?

Ста­рик вне­зап­но стёр улыб­ку с лица, и став серьёз­ным, уже без акцен­та ска­зал:

— Знаю. Вой­на будет, и никто из них с вой­ны не вер­нёт­ся.

— А я вер­нусь?

— Дай руку, посмот­рю.

Отец про­тя­нул ему левую, мель­ком взгля­нув на кото­рую, ста­рик ска­зал. 

— Эта не годит­ся, тебе её ото­рвёт.

Сер­гей про­тя­нул пра­вую.

— Эта подой­дёт. По ней вижу, что будешь ранен, но оста­нешь­ся живым, ста­нешь учи­те­лем, ува­жа­е­мым чело­ве­ком и про­жи­вёшь дол­гую жизнь.

В армии отец слу­жил в мед­сан­ча­сти, полу­чил началь­ное меди­цин­ское обра­зо­ва­ние, дослу­жил­ся до зва­ния стар­ши­ны и его пет­лич­ках появи­лись четы­ре тре­уголь­нич­ка — «пила» на армей­ском жар­гоне. Фин­ская ком­па­ния про­шла без его уча­стия.

Неза­дол­го до кон­ца служ­бы в армии голо­сом Леви­та­на репро­дук­тор про­хри­пел страш­ные сло­ва о нача­ле вой­ны, мед­сан­часть погру­зи­ли в вагоны–теплушки и отпра­ви­ли на фронт. Выско­чив на каком‑то полу­стан­ке за кипят­ком, пока нали­вал­ся чай­ник, отец раз­го­во­рил­ся с пожи­лым муж­чи­ной. Тот спро­сил:

— На вой­ну?

— Да, но ниче­го, не бес­по­кой­тесь, ско­ро мы нава­ля­ем фри­цам.

— Нет, мы побе­дим, но вой­на будет дол­гой, пото­му что в ней наши нехри­сти вою­ют с анти­хри­стом.

— Поче­му с анти­хри­стом?

— А как ина­че, ты же видел его сва­сти­ку, как он крест свя­той изло­мал?

Отец не любил вспо­ми­нать тяжё­лые меся­цы отступ­ле­ния, когда они по осен­ней рас­пу­ти­це, фак­ти­че­ски на себе, по коле­ни в гря­зи, тащи­ли полу­тор­ки с ране­ны­ми, часто ночуя в чистом поле и лишь нар­ко­мов­ские сто грамм на ночь спа­са­ли от ран­них замо­роз­ков и дава­ли силы утром под­нять­ся и про­дол­жать тяж­кий путь под пуле­мёт­ным огнём и бом­бёж­ка­ми само­лё­тов люфтваф­фе.

В боях на под­сту­пах к Москве отец был кон­ту­жен. Дело было так. Вый­дя в окоп из блин­да­жа, он услы­шал шелест немец­ко­го сна­ря­да. Сна­ряд разо­рвал­ся за бруст­ве­ром и ни один оско­лок не задел отца, но удар­ной вол­ной его кон­ту­зи­ло и отбро­си­ло угол око­па; это было нача­лом арт­под­го­тов­ки перед ата­кой на наши пози­ции. Выбе­жав­шие из блин­да­жа сослу­жив­цы поло­жи­ли его, неспо­соб­но­го поше­ве­лить ни ногой, ни рукой на воло­ку­шу и один из них пота­щил её по ещё неглу­бо­ко­му сне­гу в сан­часть, рефлек­тор­но при­ги­ба­ясь, заслы­шав свист пули, хотя каж­дый боец знал, что сво­ей пули не услы­шишь, сви­стят лишь про­ле­тев­шие мимо, да падая навз­ничь при шеле­сте сна­ря­да. Пре­одо­лев зону пря­мой види­мо­сти с пози­ций про­тив­ни­ка, крас­но­ар­ме­ец немно­го успо­ко­ил­ся, но, как ока­за­лось, зря. Ата­ко­вав наши око­пы, нем­цы захва­ти­ли их и про­дол­жи­ли наступ­ле­ние, быст­ро сокра­щая рас­сто­я­ние меж­ду ними и воло­ку­шей. Вот они уже в зоне пря­мой види­мо­сти, и немец­кие пули вновь засви­сте­ли, взби­вая снеж­ные фон­тан­чи­ки. Мест­ность была откры­тая, и рядо­вой, тащив­ший воло­ку­шу с отцом, раз­вер­нул её, и, спря­тав­шись за ними, как за бруст­ве­ром, начал отстре­ли­вать­ся из ППШ, но через пару минут он дёр­нул­ся и затих: немец­кая пуля попа­ла ему в голо­ву, сбив ушан­ку с крас­ной звез­дой. Отец лежал на боку, спи­ной к непри­я­те­лю и не видел нем­цев, слы­ша лишь их при­бли­жа­ю­щи­е­ся голо­са и мыс­лен­но попро­щал­ся с жиз­нью, пони­мая, что с ним, кон­ту­жен­ным, цере­мо­нить­ся не ста­нут, при­стре­лят, и весь сказ. Какая жалость, рядом валя­ет­ся авто­мат уби­то­го бой­ца с почти пол­ным дис­ком, но ни дотя­нуть­ся до него, ни, тем более, отстре­ли­вать­ся, отец не мог. Перед гла­за­ми высил­ся засне­жен­ный холм, порос­ший от вер­ши­ны до сре­ди­ны доволь­но густым ель­ни­ком. Вот и всё это послед­нее, что я вижу в сво­ей жиз­ни, поду­ма­лось отцу, и он при­крыл гла­за, каж­дое мгно­ве­ние ожи­дая послед­не­го выстре­ла. Куда будут стре­лять — оди­ноч­ным в голо­ву, или не пожа­ле­ют оче­ре­ди в спи­ну? Вдруг раз­да­лись отры­ви­стые, лаю­щие коман­ды и нем­цы откры­ли бес­по­ря­доч­ную паль­бу из сво­их шмай­се­ров. В чём дело? Отец с тру­дом открыл про­мёрз­шие веки и уви­дел, как по скло­ну хол­ма, слов­но кры­ла­тые анге­лы, в белых маск­ха­ла­тах сле­та­ют с кри­ка­ми «ура» наши лыж­ни­ки и, как‑то всё ещё отстраненно–равнодушно поду­мал, что кост­ля­вая и на этот раз обо­шла его сто­ро­ной.

Послед­ний для отца воен­ный эпи­зод про­изо­шёл в Бер­лине, 29 апре­ля, когда его 348 стрел­ко­вая диви­зия 2‑го Бело­рус­ско­го вела бои в север­ной части горо­да. При фор­си­ро­ва­нии по пон­тон­но­му мосту Шпрее 1172 стрел­ко­вым пол­ком, 3‑я рота, в соста­ве кото­рой был отец, при­кры­ва­ла пере­пра­ву. Поте­ри лич­но­го соста­ва в те дни были боль­ши­ми, но нака­нуне при­бы­ло попол­не­ние, и под нача­ло Сер­гея попал взвод ново­бран­цев — необ­стре­лян­ных маль­чи­шек из Сиби­ри, кото­рых он и повёл в контр­ата­ку. Нем­цы отве­ти­ли бег­лым артил­ле­рий­ским и мино­мёт­ным огнём и взвод залёг. Как назло, оскол­ком сна­ря­да был тяже­ло ранен коман­дир отде­ле­ния его взво­да и, ока­зав первую меди­цин­скую помощь, отец решил отдать рас­по­ря­же­ние под­чи­нён­ным выне­сти ране­но­го с поля боя. Он под­полз к одно­му ново­бран­цу, затем к дру­го­му, пыта­ясь под­бод­рить их и отпра­вить выпол­нять зада­ние, но все уси­лия были бес­по­лез­ны: тела сол­дат, ско­ван­ные ужа­сом, были твёр­ды­ми и негну­щи­ми­ся, как кость, они про­сто неспо­соб­ны были выпол­нить при­каз. Оста­ва­лось само­му транс­пор­ти­ро­вать ране­но­го в укры­тие. И он воло­ком пота­щил бое­во­го дру­га с поля боя. И вот когда до укры­тия оста­ва­лось все­го ниче­го, в паре мет­ров от него разо­рва­лась мина. От неми­ну­е­мой смер­ти отца спас лафет раз­би­то­го ору­дия, засло­нив­ший его от боль­шей части оскол­ков, но он почув­ство­вал силь­ный удар в пра­вую руку. Пер­вой мыс­лью было: «ошиб­ся пред­ска­за­тель» и, ожи­дая уви­деть страш­ную рану вме­сто пра­вой руки, отец взгля­нул на неё. Ниче­го, пра­вая рука даже не поца­ра­па­на. Маши­наль­но он пере­вёл взгляд на левую и уви­дел, что она висит на несколь­ких сухо­жи­ли­ях да кус­ке кожи, а из раны, пуль­си­руя, со сви­стом хле­щет пеня­ща­я­ся алая арте­ри­аль­ная кровь. Разо­рвав зуба­ми инди­ви­ду­аль­ный пакет и затя­нув жгут, отец, пони­мая, что руку уже не спа­сти, тем не менее, при­мо­тал её к туло­ви­щу, так как оста­вить часть себя на поле боя он был не в силах. Подо­спев­шие одно­пол­чане отнес­ли поте­ряв­ше­го созна­ние ране­но­го в без­опас­ное место, Сер­гей от помо­щи отка­зал­ся и, добрав­шись до команд­но­го пунк­та, доло­жил ком­ро­ты о бое­вой обста­нов­ке и сво­ём ране­нии. Тот запи­сал дан­ные отца огрыз­ком хими­че­ско­го каран­да­ша в потёр­тый блок­нот, пообе­щав, что соста­вит рапорт о награж­де­нии орде­ном за спа­се­ние ране­но­го на поля боя и напра­вил Сер­гея в лаза­рет, отдав ему, как ходя­че­му, при­каз доста­вить туда заод­но и под­во­ду с тяже­ло ране­ны­ми. По доро­ге в мед­сан­бат отец ока­зал­ся перед пло­ща­дью, на кото­рой шёл бой. С одной сто­ро­ны её были наши насту­па­ю­щие вой­ска, с дру­гой — обо­ро­ня­ю­щи­е­ся нем­цы. Обход­ные пути по узким сосед­ним ули­цам были засы­па­ны облом­ка­ми стен и куча­ми бито­го кир­пи­ча. Прой­ти по ним одно­му было мож­но, но про­ве­сти лошадь с теле­гой, да ещё гру­жён­ной ране­ны­ми — немыс­ли­мое дело. Мож­но было бы дождать­ся осво­бож­де­ния пло­ща­ди, но, отец пони­мал, что ране­ным тре­бо­ва­лась сроч­ная хирур­ги­че­ская помощь и ждать они не мог­ли, так как шан­сы остать­ся в живых у них тая­ли с каж­дой мину­той. И отец сде­лал свой выбор, воз­мож­но, самый глав­ный в жиз­ни. Взяв лощадь пра­вой рукой под узд­цы, так как одной рукой с вож­жа­ми не упра­вить­ся, он вывел её на пло­щадь, сотря­са­е­мую раз­ры­ва­ми мин и сна­ря­дов, под кин­жаль­ный пуле­мёт­ный огонь, зная, что остать­ся само­му в живых в такой ситу­а­ции прак­ти­че­ски невоз­мож­но, но лишь это может спа­сти жизнь ране­ным. И про­изо­шло малень­кое чудо: огонь, как по коман­де, пре­кра­тил­ся с обе­их сто­рон. Нем­цев изу­мил вид блед­но­го, шата­ю­ще­го­ся от кро­во­по­те­ри бой­ца, в разо­рван­ной, окро­вав­лен­ной гим­на­стёр­ке с при­вя­зан­ной к телу ото­рван­ной рукой, стис­нув­ше­го от боли зубы, но упря­мо веду­ще­го теле­гу с ране­ны­ми с одно­го кон­ца пло­ща­ди до дру­го­го. Бес­ко­неч­но дол­го, как ему пока­за­лось, в немой тишине, нару­ша­е­мой лишь цоко­том копыт, отец про­вёл лошадь с теле­гой меж­ду пья­ны­ми от кро­ви и оже­сто­чён­ны­ми от гибе­ли дру­зей и одно­пол­чан непри­ми­ри­мы­ми вра­га­ми, и толь­ко он свер­нул за угол, как пре­рван­ный бой раз­го­рел­ся с новой силой.

Орден Оте­че­ствен­ной вой­ны пер­вой сте­пе­ни за спа­се­ние ране­но­го на поле боя нашёл Сер­гея Еме­лья­но­ви­ча через трид­цать лет после окон­ча­ния вой­ны. Эпи­зод на пло­ща­ди, в наград­ных спис­ках отме­чен не был — в то вре­мя каж­дый, как мог, испол­нял свой долг, не счи­тая это подви­гом.