Александр Бурундуков. Три пророчества и маленькое чудо

АЛЕКСАНДР БУРУНДУКОВ
Родился в селе Алнаши Удмуртской АССР в 1952 году. Окончил кафедру теории относительности и гравитации физического факультета Казанского университета. После защиты диплома был приглашён в ТОИ, где работал младшим, старшим и ведущим научным сотрудником. После года стажировки в ОИЯИ (Объединенный Институт Ядерных Исследований) в Дубне защитил там же кандидатскую диссертацию по квантовой гравитации. Преподавал физику в Дальрыбвтузе, Дальневосточном политехническом университете, Дальневосточном федеральном университете и Морском государственном университете им. Г. И. Невельского.
Кандидат физико-математических наук, доцент.
Член Профессорского клуба ЮНЕСКО. Член литературной студии «„Паруса“ имени Владимира Тыцких».
Живёт во Владивостоке.

Три пророчества и маленькое чудо

Семейные предания

В феврале 1918 года русско-германский фронт развалился, и сотни тысяч солдат, за три с половиной года войны истосковавшихся в окопах по теплу домашнего очага и мирному крестьянскому труду, разошлись по домам. Среди них был и мой дед, Емельян Михайлович, возвратившийся в деревню Новая Бондюга Граховского района Вятской губернии. Мужиков на селе осталось мало, женихи были в дефиците, и дед вскоре женился на Анне Сергеевне Соломатиной. Семейное счастье длилось недолго: тлеющий социальный конфликт к осени полыхнул гражданской войной и надолго разлучил деда с Анной. Демобилизованный для участия в новой бойне, он не знал, что 7 октября в того же года у него родился первенец — ​мой отец. Но вот война закончилась, и 1922‑й год уже на излёте, а долгожданных вестей от деда нет и нет. Тогда Анна — ​по совету родных — ​отправилась в отдалённую деревню к гадалке, чтобы разузнать, кто же она — ​вдова, или оставленная мужем супруга, и стоит ли ждать возвращения отца её четырехлетнего сына. Разузнав в незнакомой деревне, где живёт прорицательница, Анна зашла во двор и лицом к лицу столкнулась с ведуньей.

— Здравствуйте, Пелагея Ильинична

— Здравствуй, здравствуй молодка. По што явилась?

— Хотела разузнать о муже.

— Ишь какá шýстра… — ​по-деревенски глотая окончания слов, молвила хозяйка. — ​А ты скотину мою покормила? Накорми — ​и будет те разговор. 

Потом бабушка много раз рассказывала отцу, как она беспрекословно подчинилась и, словно околдованная, в незнакомом доме безошибочно вышла на место, где стоял уже заготовленный хозяйкой корм покормила им свиней, затем слазила на сеновал и сбросила несколько охапок сена для коровы и овец, отнесла их в хлев и лишь потом, сполоснув руки, вошла в горницу, где за столом под образами предсказательница уже тасовала колоду потёртых, засаленных карт. Предложив сесть напротив, ворожея задала несколько наводящих вопросов и приступила к гаданию. По окончанию процесса перекладывания карт даже внешность её, как показалось Анне, так изменилась, что она стала походить на Емельяна. Наконец, она заговорила неожиданно низким, мужским голосом, напоминавшим голос деда, и сказала, помахивая указательным пальцем, как это часто он делал:

— Не тужи, молодка, жив-здоров твой мужик, не покалечен, новую семью не завёл и скоро возвернется.

— А когда?

— Об этом тебе сын скажет.

— Но он же малой совсем — ​четыре года… и отца отродясь не видел, как он может знать?

— Как сказала — ​так оно и будет.

На том сеанс гадания и закончился. В смятенном духе Анна вернулась в родную деревню, не зная, верить или не верить предсказанию, надеяться или нет в то, что оно сбудется, таким невероятным оно было.

Через несколько дней к Анне заехал брат переделать по хозяйству мужскую работу, с которой справился лишь под вечер, и бабушка уговорила его заночевать. В ожидании ужина, при скудном свете свечи, брат разложил на столе листья махорки и начал резать табак, отодвигая в сторону черешки листьев и складывая в кисет готовую табачную крошку. Серёжа, мой будущий отец, которому незадолго до этого исполнилось четыре года, внимательно следил с полатей за дядиными действиями и вдруг, спустившись с них, подошёл к столу и стал сгребать в кучку забракованные черенки махорки. Глядя на это, брат и говорит:

— Что, Серёжка, небось, курить задумал?

— Нет, это я тяте. Вот вернётся он домой, а я ему покурить дам.

— А когда он вернётся?

— Завтра.

В это время Анна несла в горшке с кухни ужин и услыхала конец разговора. Горшок выпал из рук изумлённой женщины — ​пророчество начало сбываться. Надо ли говорить о том, что всю ночь она, взволнованная, уже не могла сомкнуть глаз. Как только забрезжил по северному поздний зимний рассвет, в деревне забрехали собаки — ​верный знак, что приехал кто‑то чужой, на двор заехали сани, в сенях заскрипели половицы, широко распахнулась дверь и через порог в дом шагнул высокий мужчина в заиндевевшем тулупе, увидев которого Серёжа вскочил, пронзительно закричал: «Тятя, тятя приехал!!!», и бросился обнимать своего отца, которого никогда прежде не видел.

Летом 1939‑го года, отец, закончивший в Москве то ли картографический, то ли геодезический техникум, и знавший, что с осенним призывом пойдёт в РККА, заехал повидаться с родными, которые в то время жили в Дроздовке, куда переехали ещё в 22‑м — ​после смерти и раздела имущества многодетной семьи моего прадеда Михаила между тремя братьями. Степану достался маленький домик и корова да жеребёнок, полтора года, Фёдору — ​старый дом и корова. Емельян получил в наследство чугун да лошадь и устроился лесником в бывший ушковский лес. После радостной встречи с родителями Сергей вышел на улицу и присел на завалинку родного дома. Вечерело. С полей возвращались молодые ребята. По дороге они зашли к кому‑то в дом, хлебнули медовухи и настроение у них было приподнятое… И вот эта ватага шла по улице, горланя песни и пританцовывая. На завалинку слева от моего отца подсел старый удмурт, тоже навеселе. Когда весёлая гурьба поравнялась с ними, старик осклабился, и, махнув рукой, с сильным акцентом молвил:

— Вот дурные — ​поют, танцуют, веселятся и ничего‑то они не знают, не ведают.

— А ты знаешь?

Старик внезапно стёр улыбку с лица, и став серьёзным, уже без акцента сказал:

— Знаю. Война будет, и никто из них с войны не вернётся.

— А я вернусь?

— Дай руку, посмотрю.

Отец протянул ему левую, мельком взглянув на которую, старик сказал. 

— Эта не годится, тебе её оторвёт.

Сергей протянул правую.

— Эта подойдёт. По ней вижу, что будешь ранен, но останешься живым, станешь учителем, уважаемым человеком и проживёшь долгую жизнь.

В армии отец служил в медсанчасти, получил начальное медицинское образование, дослужился до звания старшины и его петличках появились четыре треугольничка — ​«пила» на армейском жаргоне. Финская компания прошла без его участия.

Незадолго до конца службы в армии голосом Левитана репродуктор прохрипел страшные слова о начале войны, медсанчасть погрузили в вагоны–теплушки и отправили на фронт. Выскочив на каком‑то полустанке за кипятком, пока наливался чайник, отец разговорился с пожилым мужчиной. Тот спросил:

— На войну?

— Да, но ничего, не беспокойтесь, скоро мы наваляем фрицам.

— Нет, мы победим, но война будет долгой, потому что в ней наши нехристи воюют с антихристом.

— Почему с антихристом?

— А как иначе, ты же видел его свастику, как он крест святой изломал?

Отец не любил вспоминать тяжёлые месяцы отступления, когда они по осенней распутице, фактически на себе, по колени в грязи, тащили полуторки с ранеными, часто ночуя в чистом поле и лишь наркомовские сто грамм на ночь спасали от ранних заморозков и давали силы утром подняться и продолжать тяжкий путь под пулемётным огнём и бомбёжками самолётов люфтваффе.

В боях на подступах к Москве отец был контужен. Дело было так. Выйдя в окоп из блиндажа, он услышал шелест немецкого снаряда. Снаряд разорвался за бруствером и ни один осколок не задел отца, но ударной волной его контузило и отбросило угол окопа; это было началом артподготовки перед атакой на наши позиции. Выбежавшие из блиндажа сослуживцы положили его, неспособного пошевелить ни ногой, ни рукой на волокушу и один из них потащил её по ещё неглубокому снегу в санчасть, рефлекторно пригибаясь, заслышав свист пули, хотя каждый боец знал, что своей пули не услышишь, свистят лишь пролетевшие мимо, да падая навзничь при шелесте снаряда. Преодолев зону прямой видимости с позиций противника, красноармеец немного успокоился, но, как оказалось, зря. Атаковав наши окопы, немцы захватили их и продолжили наступление, быстро сокращая расстояние между ними и волокушей. Вот они уже в зоне прямой видимости, и немецкие пули вновь засвистели, взбивая снежные фонтанчики. Местность была открытая, и рядовой, тащивший волокушу с отцом, развернул её, и, спрятавшись за ними, как за бруствером, начал отстреливаться из ППШ, но через пару минут он дёрнулся и затих: немецкая пуля попала ему в голову, сбив ушанку с красной звездой. Отец лежал на боку, спиной к неприятелю и не видел немцев, слыша лишь их приближающиеся голоса и мысленно попрощался с жизнью, понимая, что с ним, контуженным, церемониться не станут, пристрелят, и весь сказ. Какая жалость, рядом валяется автомат убитого бойца с почти полным диском, но ни дотянуться до него, ни, тем более, отстреливаться, отец не мог. Перед глазами высился заснеженный холм, поросший от вершины до средины довольно густым ельником. Вот и всё это последнее, что я вижу в своей жизни, подумалось отцу, и он прикрыл глаза, каждое мгновение ожидая последнего выстрела. Куда будут стрелять — ​одиночным в голову, или не пожалеют очереди в спину? Вдруг раздались отрывистые, лающие команды и немцы открыли беспорядочную пальбу из своих шмайсеров. В чём дело? Отец с трудом открыл промёрзшие веки и увидел, как по склону холма, словно крылатые ангелы, в белых маскхалатах слетают с криками «ура» наши лыжники и, как‑то всё ещё отстраненно–равнодушно подумал, что костлявая и на этот раз обошла его стороной.

Последний для отца военный эпизод произошёл в Берлине, 29 апреля, когда его 348 стрелковая дивизия 2‑го Белорусского вела бои в северной части города. При форсировании по понтонному мосту Шпрее 1172 стрелковым полком, 3‑я рота, в составе которой был отец, прикрывала переправу. Потери личного состава в те дни были большими, но накануне прибыло пополнение, и под начало Сергея попал взвод новобранцев — ​необстрелянных мальчишек из Сибири, которых он и повёл в контратаку. Немцы ответили беглым артиллерийским и миномётным огнём и взвод залёг. Как назло, осколком снаряда был тяжело ранен командир отделения его взвода и, оказав первую медицинскую помощь, отец решил отдать распоряжение подчинённым вынести раненого с поля боя. Он подполз к одному новобранцу, затем к другому, пытаясь подбодрить их и отправить выполнять задание, но все усилия были бесполезны: тела солдат, скованные ужасом, были твёрдыми и негнущимися, как кость, они просто неспособны были выполнить приказ. Оставалось самому транспортировать раненого в укрытие. И он волоком потащил боевого друга с поля боя. И вот когда до укрытия оставалось всего ничего, в паре метров от него разорвалась мина. От неминуемой смерти отца спас лафет разбитого орудия, заслонивший его от большей части осколков, но он почувствовал сильный удар в правую руку. Первой мыслью было: «ошибся предсказатель» и, ожидая увидеть страшную рану вместо правой руки, отец взглянул на неё. Ничего, правая рука даже не поцарапана. Машинально он перевёл взгляд на левую и увидел, что она висит на нескольких сухожилиях да куске кожи, а из раны, пульсируя, со свистом хлещет пенящаяся алая артериальная кровь. Разорвав зубами индивидуальный пакет и затянув жгут, отец, понимая, что руку уже не спасти, тем не менее, примотал её к туловищу, так как оставить часть себя на поле боя он был не в силах. Подоспевшие однополчане отнесли потерявшего сознание раненого в безопасное место, Сергей от помощи отказался и, добравшись до командного пункта, доложил комроты о боевой обстановке и своём ранении. Тот записал данные отца огрызком химического карандаша в потёртый блокнот, пообещав, что составит рапорт о награждении орденом за спасение раненого на поля боя и направил Сергея в лазарет, отдав ему, как ходячему, приказ доставить туда заодно и подводу с тяжело ранеными. По дороге в медсанбат отец оказался перед площадью, на которой шёл бой. С одной стороны её были наши наступающие войска, с другой — ​обороняющиеся немцы. Обходные пути по узким соседним улицам были засыпаны обломками стен и кучами битого кирпича. Пройти по ним одному было можно, но провести лошадь с телегой, да ещё гружённой ранеными — ​немыслимое дело. Можно было бы дождаться освобождения площади, но, отец понимал, что раненым требовалась срочная хирургическая помощь и ждать они не могли, так как шансы остаться в живых у них таяли с каждой минутой. И отец сделал свой выбор, возможно, самый главный в жизни. Взяв лощадь правой рукой под уздцы, так как одной рукой с вожжами не управиться, он вывел её на площадь, сотрясаемую разрывами мин и снарядов, под кинжальный пулемётный огонь, зная, что остаться самому в живых в такой ситуации практически невозможно, но лишь это может спасти жизнь раненым. И произошло маленькое чудо: огонь, как по команде, прекратился с обеих сторон. Немцев изумил вид бледного, шатающегося от кровопотери бойца, в разорванной, окровавленной гимнастёрке с привязанной к телу оторванной рукой, стиснувшего от боли зубы, но упрямо ведущего телегу с ранеными с одного конца площади до другого. Бесконечно долго, как ему показалось, в немой тишине, нарушаемой лишь цокотом копыт, отец провёл лошадь с телегой между пьяными от крови и ожесточёнными от гибели друзей и однополчан непримиримыми врагами, и только он свернул за угол, как прерванный бой разгорелся с новой силой.

Орден Отечественной войны первой степени за спасение раненого на поле боя нашёл Сергея Емельяновича через тридцать лет после окончания войны. Эпизод на площади, в наградных списках отмечен не был — ​в то время каждый, как мог, исполнял свой долг, не считая это подвигом.