* * *
Ты помнишь, как, над книгою склонясь,
вчера читал мне, деланно дурашлив:
«…Любовь —это великая боязнь».
К чему гадать, давно ли стало страшно?
Когда —не знаю, вопреки всему
зашлось однажды сердце от испуга,
что ты на троекратный поцелуй
ответишь ночью троекратным стуком.
Как вор, живущий тайным ремеслом,
во тьме стараясь слиться с тротуаром,
беззвучней зверя, крадучись, в мой дом
ты проберешься сквозь подкопы арок.
Едва войдя, прижмешь меня к стене,
висок губами обожжешь до боли…
Мне страшно знать, что я отвечу «нет», —
тобой живя, живя одним тобою.
* * *
Устать бы, успокоиться зиме,
но что ни день, она в делах сноровистей.
Проснувшись, я все сплю и сплю. Во мне
нехватка солнца, кальция и совести.
Стучит на кухне ложками семья.
А я… Я отворачиваюсь к стенке:
слипаются тяжелых век края,
слепляются, как с вишнями вареники.
Укором слышен робкий скрип дверей…
Вставай, вставай, шепчу себе, пожалуйста,
увидишь —снежной пеной во дворе
давно залито осени пожарище.
Покоем белым полон белый свет,
простым, как долгожданное «прости меня».
Дочь прибежит. И ты поймешь, что нет
у счастья твоего иного имени.
* * *
Песчинка обиды моей для тебя —сущий вздор,
но ранит нещадно, саднит, изводя меня заживо.
Куда уж тебе покаянный вести разговор!
Сама начинаю свою же обиду заглаживать.
Закроюсь, поплачу, до блеска омою беду,
и как по-другому, когда даже ранящий нужен ты?
А что до песчинки… Тебе оправданье найду,
и будто бы нет её больше.
Гляди-ка —жемчужина.
* * *
Как много света нынче в городе…
Тебе шесть лет. Душа —нежна.
Уже с утра спешишь во двор ты,
карманы полные пшена.
И двор звучит гортанным гимном,
когда, смиренной вняв мольбе,
ты голубиною богиней
нисходишь к сизой голытьбе,
несешь благую весть народу…
Что без тебя он? Сир и слаб.
И голубь твой ступает в воду
морскими звездочками лап.
Но знаешь, и подумать жутко,
и странно понимать порой,
в каком кратчайшем промежутке
навек совпали мы с тобой!
Что скоро быть тебе с другими,
с другими радуясь, скорбя…
И нет сейчас тебя любимей,
нет голубимее тебя.
* * *
День за днем, год за годом сотрет суетливая жизнь,
только память о нас все равно можно вырвать у смерти.
Я уеду на море, а ты мне письмо напиши,
вот как раньше писали —листочек да белый конвертик.
Я под вечер приду —тонкокожая, в мокром песке,
насмотревшись на город, до сипа успев накупаться,
и прочту о тебе, и почувствую в каждой строке —
как поглажу —родные, от ручки отвыкшие пальцы.
И хоть будем тогда друг от друга мы так далеки,
я пойму, что теперь нас с тобою ничто не разделит.
Будут биться, как бились до нас и потом, мотыльки
под большим абажуром, бросающим кружево тени.
Будет так же стоять во дворе в темных трещинках стол,
будет пахнуть в тазу абрикос одуряюще-сладко.
Между жизнью и смертью твой трепетный ляжет листок,
как в чудесную книгу на лучшей странице —закладка.
* * *
Добро не требует взамен
ни славы о себе, ни слуха…
На автобазе по зиме
цепная ощенилась сука.
Какой мороз тогда стоял!
И все крепчал, назло как будто…
А через день пришел столяр
и новую ей сладил будку.
Люд так и ахнул: особняк!
Беззлобно скалился: «Видали?
Сам не построится никак,
ну хоть собаке…
А, Виталич?»
Виталич, делом занятой,
не ждал, когда погода стихнет:
наутро старое пальто
принес мамаше на подстилку.
То супу ей нальет: «Лакай…
Ведь пропадут кутята, канут…»
Народ острит: «В сыны полка
записаны сыны полкана!»
«Гляди, он и собаке рад!
Женою, часом, не обижен?» —
от смеха мужики лежат,
как горячо та щеки лижет.
…Когда ж мороз взошел, хоть вой,
столяр —ой, жди словечка хлесткого! —
весь выводок забрал домой.
Народ от всей души безмолвствовал.
* * *
Сердце рвется пополам,
в лоскутки-полоски:
я стихов —то здесь, то там
слышу отголоски.
Но по дому —топ-топ-топ! —
колобродит дочка.
Соль рассыпала.
Ах, чтоб!..
Упорхнула строчка.
Новый образ вдруг возник:
степь… гроза… раскаты…
Сын пришел.
Принес дневник.
Боже…
Степь, куда ты?!
Муж у двери —всех милей —
а в глазах у мужа:
не нальешь, жена, мне щей —
овдовеешь тут же.
Пол помыть, постричь бы дочь,
довязать рейтузы…
От меня несутся прочь
ветреные музы.
За спиной лишь: «хи-хи-хи» —
мне б такую живость…
Не слагаются стихи!
Значит, жизнь сложилась.
* * *
Гляжу во двор сквозь ветки голые:
там голубь, сизая душа,
гоняет по забору голубя,
хотя —ну чем он помешал?
Вон на заборе сколько места всем…
Сержусь, и смех меня берет:
вот дурачок, с забора треснется,
умнее будет наперед!
Ишь, разошелся, сыплет перьями…
Ну как его не пожалей?
Так смотрит Бог на нас, наверное, —
раздутых важностью своей.
И высоты нам не постичь Его,
когда глядим мы свысока:
клянем мы нашего обидчика,
а он жалеет, дурака.
Ведь сколько сил впустую брошено,
и тяжко после самому!
…Сидит вояка одинешенек,
молчит, и холодно ему.
* * *
Однажды нищий под моим окном
просил одежду, я охотно вынесла.
Он каждый день ходил ко мне потом,
то шапку, то костюм ненужный выпросит.
Был он худой —не человек, а тень,
но мучил тем, что не давал покоя мне:
ему что ни снеси, что ни надень,
все мало —хоть малó, хоть великó ему!
Такому только дай почуять власть,
повытащит и бра́тово, и му́жнино!
И ахнула, как мыслью обожглась:
быть может, он не жадный, а застуженный?
Ведь так случится подглядеть за кем —
и сильный, и удачливый как будто, но
того, кто с детства жил на сквозняке,
знобит потом всю жизнь —как ни укутывай.
И ходит он, не понятый людьми:
чего ему еще, какого лешего?
Но, может, тот, кто требует любви,
не избалованный, а изболевшийся?
Что вам, кому с любовью повезло,
скупиться, в ком тепла —запас немереный?
И клянчу я: подайте добрых слов…
А подадут —и даже им не верю я.
* * *
С любовью мой возделан сад,
пускай вокруг него под солнцем
сады такие шелестят,
что только ахнуть остается.
Ведь как бы ни был образцов
ваш добрый плод, как ни был чище,
вы —продолжение отцов,
а я —наследник пепелища.
Когда из брошенной земли
дымились сгустки черной пыли,
вы между саженцев росли,
вы сами —саженцами были.
Теперь почти мы наравне.
И в первый раз прощу, и в сотый,
когда прощаете вы —мне
несвоевременные всходы.
И вам, несущим урожай
так высоко, что ясно —кто вы,
готова руку я пожать.
Пусть даже вы мне —не готовы.
* * *
На снимке довоенном из родни
одна лишь ты мне, бабушка, знакома.
Неловко загнут белый воротник,
что брошью к платью скромному приколот.
О, безмятежность юного лица…
Еще пока не знаешь ты, как в лагерь
на смерть сошлют невинного отца,
и как недолог вкус блокадной пайки.
Ты выживешь, оглянешься назад
и только скажешь —Господи, помилуй…
У матери моей твои глаза
и холод твой, и недоверье к миру.
Все, что случилось на твоем веку -
и наша боль, и наше поле брани…
Как жаль, что я отсюда не могу
ни воротник,
ни жизнь тебе поправить.
* * *
Бывает так: придет пора забот,
и что лелеял, нехотя оставишь ты.
Как я любила, взявши связку нот,
часами подбирать их к каждой клавише!
Сквозь путаные заросли восьмых
мне за труды одна являлась тайна:
лес заметенный… В белизне зимы
чернеющий клавирными рядами.
А следом —даль, и я плыла над ней,
и в подступавших сумерках вечерних
я видела, как нотный лист полей
был гением безжалостно исчеркан.
Но в этой муке, в черноте почти
мне открывался, временем проверен,
и в паузах его —высокий штиль,
и в долготе начертанных деревьев…
Куда исчезло, кануло куда
девичество, пора занятий праздных?
Я помню все. А пальцы, вот беда,
на третьей ноте, как в сугробе, вязнут.
* * *
Представь, приснился сон.
Село в снегу.
И ни души.
Но я иду, я верю,
что из сугробов вырваться смогу
и окажусь перед открытой дверью.
И чудом —ты.
Глядишь, смеясь, в окно.
И голос мой перекрывает ветер.
И будто быть нам вместе суждено
когда не станет нас уже на свете.
ЕЛЕНА РЫХЛОВА
Родилась в 1973 году в городе Кандалакша Мурманской области. Окончила филологический факультет Петрозаводского государственного университета (заочная форма). Работала журналистом. Автор трех сборников стихов.
