Михаил Дынкин. Ты будешь слушать слюдяное эхо

МИХАИЛ ДЫНКИН
Родил­ся в Ленин­гра­де (Санкт- Петер­бург). После шко­лы посту­пил в Педа­го­ги­че­ский инсти­тут име­ни Гер­це­на, на гео­гра­фи­че­ский факуль­тет, но не закон­чил его.
В кон­це 80‑х Миха­ил с семьей эми­гри­ро­вал в Изра­иль.
Пер­вая печат­ная пуб­ли­ка­ция в Рос­сии состо­я­лась в жур­на­ле «Зна­мя» в 2006 г. В том же году вышла дру­гая боль­шая под­бор­ка сти­хо­тво­ре­ний в сбор­ни­ке «Выход в город». Пер­вая кни­га «Не гадай по руке» была изда­на в 2007 году.
Миха­ил — автор книг «Мы умер­ли сто лет тому впе­ред» (2014); «Мет­ро­ном» (2018), Дом Фау­ста (2018); «Три­а­ды» (2019); «Еле­на кра­сит небо» (2020).
Под­бор­ки сти­хо­тво­ре­ний Миха­и­ла Дын­ки­на посто­ян­но появ­ля­ют­ся в лите­ра­тур­ных жур­на­лах.
Живёт в Изра­и­ле, в Ашдо­де.

Новозаветное

1

У Иро­да то каз­ни, то балы.
Зай­дёшь с докла­дом — отви­са­ет челюсть.
Сдви­га­ют­ся мас­сив­ные сто­лы
и суе­тит­ся вкрад­чи­вая челядь.
А в Виф­ле­е­ме — музы­ка в цве­ту,
паря­щий хлев со спря­тан­ным мла­ден­цем.
Садит­ся Пон­тий на пле­тё­ный стул
и созер­ца­ет малень­кое серд­це
на гру­бом блю­де с тре­щи­ной по всей
длине и свет в рукав широ­кий пря­чет…
Лев мура­вьи­ный роет­ся в овсе.
Роят­ся сны и ниче­го не зна­чат.

2

Не дер­жит звёз­ды золо­ти­стый клей;
поду­ет ветер — тот­час их рас­се­ет.
Встре­ча­ет фари­сея сад­ду­кей
и оба пре­вра­ща­ют­ся в ессе­ев.
И тут же утро откры­ва­ет глаз
из крас­ной яшмы… пада­ет моне­та.
Так зыб­ко всё, что обо­лоч­ки нас
пере­те­ка­ют в раз­ные пред­ме­ты.
Горят мез­у­зы. Лест­ни­ца горит —
та, по кото­рой анге­лы… И Плот­ник,
скре­стив­ши руки, пости­га­ет ритм
стол­пов пес­ча­ных и существ бес­плот­ных.

Любовники 

Я буду петь декабрь­ский мок­рый снег.
Ты будешь слу­шать слю­дя­ное эхо.
Мы в ста­ром доме встре­тим­ся во сне
и на диван пова­лим­ся от сме­ха.
О, этот скрип заржав­лен­ных пру­жин;
обои, отхо­дя­щие от стен­ки…
Мне кажет­ся, я здесь когда-​то жил:
днём жёг камин, а ночью жарил грен­ки.
Сме­ёшь­ся? Я и сам сме­юсь. Десант
паучий опус­ка­ет­ся на пли­ты.
А над крыль­цом бор­мо­чет зим­ний сад:
«Я знаю их. Два года как уби­ты».
Озяб­шей вет­кой тянет­ся к звон­ку:
«Напом­нить им?» — и мнёт­ся, сомне­ва­ясь.
А мы уже взле­та­ем к потол­ку,
сме­ясь и тороп­ли­во раз­де­ва­ясь.

Сентябрь

Но маль­чик был, хотя бы для поряд­ку…

Б. Рыжий

…И на пустое место ста­вит сло­во.

И. Брод­ский

А был ли маль­чик? Не было? Как жаль!
Гер­ме­са изу­мруд­ная скри­жаль
врас­та­ет в пере­вёр­ну­тое небо.
Сте­ка­ет позо­ло­та с топо­лей
и сера­фим, купа­ю­щий­ся в ней,
под блед­ным ним­бом выгля­дит неле­по.
А сквозь тебя плы­вут особ­ня­ки.
Там, на гра­ни­це горо­да буй­ки,
а даль­ше поле с тону­щим сара­ем;
ряби­ны вме­сто алых пару­сов,
сире­не­вая пена голо­сов:
«зем­ля, зем­ля», пока воро­ньим гра­ем
их не накро­ет. И сто­ишь один,
затя­нут в вет­ра синий габар­дин,
напо­ло­ви­ну при­зрак, отто­го и
мат­ро­сы на асфаль­то­вой косе
тебя не заме­ча­ют в поло­се
при­боя дней…
Желе­зо листо­вое —
твой чер­но­вик, а набе­ло нель­зя.
Воз­душ­ный змей взви­ва­ет­ся, сколь­зя
по обла­кам, над палу­бой лило­вой
закат­ных улиц…
— Маль­чик, где ты был?
— В Фон­тан­ке воду огнен­ную пил
и на пустое место ста­вил сло­во.

Лирика 

Даль­ше боль­ше, но боль­ше не надо.
На ладо­ни кри­стал­ли­ки яда.
И дере­вья вдоль белых тер­рас
ими­ти­ру­ют при­зрач­ность сада.
Бала­лай­ка в тра­ве, как бал­ла­да.
Это раз.

18 лес­ных вели­ка­нов
пьют вино из гра­нё­ных ста­ка­нов.
Девят­на­дца­тый спит, как сова.
На лужай­ке, у самой доро­ги
он забыл свои синие ноги.
Это два.

Мис­сис Лири­ка што­па­ет фра­зы.
У луны нехо­ро­шие фазы.
Вид сна­ру­жи и вид изнут­ри
оди­на­ко­вы, если вгля­деть­ся —
пото­му тебе неку­да деть­ся.
Это три.

Светлый зверь 

Свет­лый зверь и его зве­ря­та.
Пур­пур кро­ви, хру­сталь и мята.
Где бы ни был ты — ветер, дом.
Полудевушка-​полуголубь
дер­жит голо­ву в лап­ках голых.
Пла­ме­не­ет глу­бо­кий дол.

Где бы ни был ты – ветер, кры­лья.
Холст, покры­тый зарёй и пылью;
на хол­сте – лебе­да и глаз.
Три реки под ступ­нёй горя­щей.
Камень мыс­ля­щий, гово­ря­щий.
Сгу­сток све­та, про­зрач­ный вяз.

Начи­на­ет­ся вре­мя жат­вы:
пепел жерт­вы, в кулак зажа­тый,
жёл­тый порох, осен­ний бром.
Полуюноша-​полуклевер
изум­лён­но гля­дит на север
и повоз­ка из льна и вос­ка
рас­тво­ря­ет­ся за буг­ром.

* * *

Под рап­со­дию вилок, под звон­кие речи ножей,
за накры­тым сто­лом с бело­снеж­ною ска­тер­тью и
бла­го­род­ным фар­фо­ром, в орна­мен­те блед­ных пажей,
опу­сти­лись на сту­лья голу­бо­во­ло­сые дни.

Что за пунш, и фаза­ны, и уст­ри­цы в неж­ном меду!
Вир­ту­оз­ные спо­ры о смыс­ле поня­тия «свет».
И лету­чие руки… как мяг­ко они упа­дут
на подуш­ки тума­на в сереб­ря­ной пене карет.

Доро­гая, я слеп­ну… И новое вре­мя сте­чёт
по широ­ким сту­пе­ням, забыв о сво­их бере­гах.
И луна уда­лит­ся, под­няв неопла­чен­ный счёт
с одрях­лев­ше­го неба, лежа­ще­го в жёл­тых сто­гах.

* * *

На бума­ге тон­кой рисо­вой, в обла­ках непро­ри­со­ван­ных
чело­век с гла­за­ми рысьи­ми дышит воз­ду­хом спрес­со­ван­ным.
То ли в шубе гор­но­ста­е­вой, то ли в пан­ци­ре засне­жен­ном
из тума­на вырас­та­ет он на ходу­лях из скво­реш­ни­ков.
Горы скло­на­ми леси­сты­ми, реки серы­ми полос­ка­ми…
Сколь­ко мож­но пере­ли­сты­вать это небо смутно-​плоское;
этот холод умол­ча­ния, лун­ной изве­сти гаше­ние,
это кар­ка­нье отча­я­нья на поро­ге вос­кре­ше­ния?

* * *

Было душ­но. Пел пер­на­тый кан­тор
всей сво­ею малень­кой душой.
День пере­ва­лил через эква­тор
и на пони­же­ние пошёл.
Воз­дух плот­ной плён­кою казал­ся.
Над асфаль­том под­ни­мал­ся пар.
Гла­дил маль­чик сол­неч­но­го зай­ца
на веран­де. Рядом мир­но спал
моло­дой ретри­вер золо­ти­стый
и во сне рас­смат­ри­вал кота.
Кот же на рыбал­ку шёл, све­тил­ся,
выпус­кал колеч­ки изо рта.
В лапах — труб­ка, удоч­ка, ведёр­ко…
И уже как буд­то не во сне
тёр­ли духи обла­ко на тёр­ке,
чтоб летел на зем­лю мок­рый снег.
Замол­ка­ла пти­ца, без огляд­ки
про­но­си­лась сквозь холод­ный свет.
Выпу­щен маль­чиш­кой из рогат­ки,
мчал­ся камень дезер­тир­ке вслед.
Раз­го­нял­ся до поте­ри пуль­са —
от нату­ги даже покрас­нел;
порав­нял­ся с пти­цей, про­мах­нул­ся
и исчез из виду вме­сте с ней. 

* * *

Он дер­жал её за руку, даже когда засы­пал.
Так любил, что боял­ся раз­жать оне­мев­шие паль­цы.
А любовь, что Фор­ту­на, измен­чи­ва, вздор­на, сле­па.
Всё сто­ит над душою, вста­вай, гово­рит, про­сы­пай­ся. 

Ей хоте­лось сво­бо­ды, а где ту сво­бо­ду возь­мёшь,
если этот бол­ван пови­ли­кой тебя опле­та­ет.
Нена­ви­де­ла так, что посмот­рит на кухон­ный нож
и меч­та­ет о том, как… Хоро­шее сло­во «меч­та­ет», 

но не в этом кон­тек­сте. А бояз­но всё же уйти:
сорок с хво­сти­ком, зна­ешь ли, дочка-​подросток, квар­ти­ра…
А как выпу­стил руку — про­сти, при­чи­та­ла, про­сти.
Так люби­ла его, что и мёрт­во­го не отпу­сти­ла.

* * *

Апрель­ский вечер. Кучер в небе­сах
восточ­ным вет­ром хле­щет куче­вые.
Про­клё­вы­ва­ясь, звёз­ды смот­рят в сад,
зарос­ший сор­ня­ка­ми. Кру­го­вые
орби­ты тол­стых чёрно-​синих мух
над белье­вой постро­е­ны верёв­кой.
Воро­ны, про­го­няя пти­цу Рух,
бра­нят­ся, как базар­ные тор­гов­ки.
А пти­ца Рух, отво­е­вав кло­чок
про­стран­ства, похва­ля­ет­ся плю­ма­жем
и совер­ша­ет кван­то­вый ска­чок,
наве­ки исче­зая из пей­за­жа.
«Я видел чудо! — маль­чик гово­рит,
на лод­жию зака­ты­вая велик. —
Хвост изу­мру­ден, а гла­за — неф­рит,
а кры­лья…»
Но никто ему не верит.

* * *

Каж­дый вечер накры­ва­ет
что-​то вро­де дежа­вю.
Пти­ца феникс зары­ва­ет
в пепел голо­ву свою.

Сор­ня­ки рас­тут из пеп­ла,
тянут паль­цы в небе­са.
Чело­век с гла­за­ми веп­ря
вхо­дит в ябло­не­вый сад.

Там на вет­ках криво-​криво
из под­руч­ной мишу­ры
вме­сто бело­го нали­ва
вис­нут пёст­рые миры.

Мно­го штат­ских и воен­ных
в искрив­лён­ных тех мирах,
в пере­ко­шен­ных все­лен­ных,
пере­вёр­ну­тых шарах.

Бьёт кры­ла­ми пти­ца феникс,
вся охва­че­на огнём.
В куче­вых лета­ет фея с
жёл­тым лун­ным фона­рём.

По луне гуля­ют люди
после Сомы дар­мо­вой,
а вни­зу, похож на штру­дель,
осты­ва­ет город мой.

* * *

Хочу, чтоб ты была жива.
А вре­мя мед­лен­но, но вер­но
свои вра­ща­ет жер­но­ва,
и голо­вою Оло­фер­на
в белё­сой дым­ке обла­ков
висит баг­ро­вое све­ти­ло,
чтоб город, пол­ный двой­ни­ков,
ноч­ная жуть не охва­ти­ла.
Но жуть вер­нёт­ся взять своё
соглас­но гра­фи­ку дежур­ства,
и в ней гнез­до себе совьёт
фан­том, в кото­ром ока­жусь я.
Ста­рик, лежа­щий на сне­гу,
или юнец длин­но­во­ло­сый,
здесь каж­дый снит­ся двой­ни­ку,
глаз не смы­ка­ю­ще­му вовсе.
Чем бли­же утро, тем тем­ней,
но вот зарю бро­са­ют в окна.
Как в этом горо­де теней
невы­но­си­мо оди­но­ко!
Ты при­тво­ря­ешь­ся, что спишь.
Я гла­жу голо­ву шака­лью.
Всё кон­че­но, оста­лись лишь
мета­мор­фо­зы Зазер­ка­лья.

* * *

День закон­чил­ся, не успев начать­ся.
Ты как раз схо­дил на базар за сча­стьем,
попро­сил сто грамм, поло­жил в пакет.
А пакет с дырой, ты и не заме­тил,
как при­нёс домой злой осен­ний ветер,
пожел­тев­ший лист да вче­раш­ний свет. 

А жена твоя всё бра­ни­лась: «Дима,
луч­ше б я сама на базар схо­ди­ла.
Не мужик, а чёр­то­во реше­то!» —
и так далее. Даже если в чём-​то
и пра­ва, она у тебя в печён­ках.
Ты ска­зал: «Про­ва­ли­вай, а не то…»
И пошёл в кро­вать. И тебе при­сни­лось,
что она воис­ти­ну про­ва­ли­лась
сквозь вче­раш­ний свет да на Страш­ный суд;
и сту­чит в окно ветер злой осен­ний,
а твоё лицо — жёл­тый лист, в росе он
или это слё­зы — уже не суть.