Валентин Курбатов. И слово было Бог…

ВАЛЕНТИН КУРБАТОВ
(1939–2021)
Вален­тин Яко­вле­вич — писа­тель, лите­ра­тур­ный кри­тик, лите­ра­ту­ро­вед.
Окон­чил Все­со­юз­ный госу­дар­ствен­ный инсти­тут кине­ма­то­гра­фии.
Автор несколь­ких книг. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ских лите­ра­тур­ных пре­мий им. Тол­сто­го, Горь­ко­го, новой Пуш­кин­ской пре­мии за 2011 год, Пат­ри­ар­шей пре­мии (2014). Кава­лер орде­на Друж­бы (2016).

Отрывок из книги «Подорожник», Иркутск, 2006 г, Издатель Сапронов

Пре­крас­ны были эти пер­вые Празд­ни­ки Сла­вян­ской пись­мен­но­сти! Как они тогда были дея­тель­ны и высо­ки! Они и сей­час нику­да не делись. Но теперь это боль­ше кон­цер­ты и пыш­ные пред­став­ле­ния, обман­чи­вое «Славь­ся! Славь­ся!», «меро­при­я­тия», где боль­ше вид­ны началь­ство и тор­же­ство. А те, пер­вые, были так напря­жён­ны, что мы и соби­ра­лись как‑то дру­жин­но, слов­но огля­ды­вая силы, про­ве­ряя себя на кре­пость, на памят­ли­вость. Это было соби­ра­ние рас­тра­чен­но­го, пере­смотр сво­е­го исто­ри­че­ско­го достат­ка: что в дело, что в пре­да­ние, что в пря­мой нынеш­ний оби­ход. Всё было: пение, фольк­лор, выстав­ки, но горе­ло всё Сло­вом, нетер­пе­ни­ем обду­мать, вновь назвать себя. И пер­вы­ми, конеч­но, были писа­те­ли — свя­тые сооруж­ни­ки Кирил­ла и Мефо­дия. Хоте­лось памят­ли­вой дали, исто­ри­че­ско­го про­сто­ра, слов­но лёг­кие сле­жа­лись и никак было не раз­ды­шать­ся в пол­ную волю. И я очень пони­мал Вла­ди­ми­ра Личу­ти­на, когда он на вто­ром Празд­ни­ке в Волог­де готов был бла­го­сло­вить даже и исто­ри­че­ский под­лог, коли бы это при­ба­ви­ло таких необ­хо­ди­мых тогда сил.

Досто­ев­ский одна­жды ска­зал, де, если бы и не было Бога, то Его надо было бы при­ду­мать.

Пере­ина­чи­вая мысль вели­ко­го писа­те­ля, хочет­ся поже­лать, если бы даже куль­тур­ная исто­рия сла­вянства начи­на­лась лишь с при­ня­тия хри­сти­ан­ства, то надоб­но бы сочи­нить пару тыся­че­ле­тий, вер­нее, протянуть вглубь наше про­шлое эдак лет на… сколь­ко хва­тит фан­та­зии.

Для чего? Что­бы чув­ство­вать себя цель­нее, на проч­ных ногах, а не на гли­ня­ных. Вся­кое уко­ро­че­ние похо­же на тугой хомут.

А сколь­ко было вся­ких хому­тов! Обрыд­ло. Хочет­ся почув­ство­вать име­ни­ны серд­ца и дол­гое род­ство. А если оно почув­ству­ет­ся, то и откро­ет­ся вдруг за девя­тым веком дале­ко в темень нечто бли­ста­тель­ное.
А хомут обры­ва­ет вся­че­ские жела­ния.
Вален­тин! Пона­пи­сал бред вели­кий, но в пол­ном разуме. Не бра­ни.

Воло­дя Личу­тин, без­гра­мот­ный помо­рец.
г. Волог­да. В Празд­ник сла­вян­ский А.Б.В.
27 мая 1987

А я с улыб­кой вспом­нил потом при чте­нии этой запи­си вступ­ле­ние О. Шпен­гле­ра к сво­е­му «Зака­ту Евро­пы»: «Когда Эпа­ми­нонд осво­бо­дил мес­сен­цев и аркад­цев и даро­вал им госу­дар­ствен­ность, они тот­час при­ду­ма­ли себе древ­ней­шую исто­рию».

Вид­но, помо­ло­дев­шая душа во все вре­ме­на ищет ари­сто­кра­ти­че­ской древ­но­сти, что­бы сто­ять сре­ди ста­рых госу­дарств с рав­но­прав­ным досто­ин­ством.

Пре­крас­ный питер­ский про­за­ик Глеб Алек­сан­дро­вич Горы­шин — охот­ник, стран­ник, исхо­див­ший с ружьём Кам­чат­ку, Алтай, род­ной Север, — Алтай любил более все­го. Там они с вели­ким эко­ло­гом Фате­ем Яко­вле­ви­чем Шипу­но­вым зате­ва­ли Кед­ро­град на Телец­ком озе­ре. Там его позвал на коро­тень­кую роль Боль­шо­го мужи­ка в филь­ме «Живёт такой парень» В. М. Шук­шин, и потом они дру­жи­ли до кон­чи­ны Васи­лия Мака­ро­ви­ча. В семи­де­ся­тые годы Горы­шин редак­ти­ро­вал жур­нал «Авро­ра», и Шук­шин все­гда тот­час отзы­вал­ся на прось­бу при­слать новый рас­сказ. Редак­тор­ство кон­чи­лось коми­че­ски. В 12‑м номе­ре Авро­ры за 1981 год вышел кро­шеч­ный смеш­ной рас­сказ Вик­то­ра Голяв­ки­на «Юби­лей­ная речь». Про­шёл все цен­зу­ры и обко­мы и ниче­го. А тут возь­ми и испол­нись Лео­ни­ду Ильи­чу Бреж­не­ву 75 лет. И какой‑то дотош­ный моло­дец из ста­рых кад­ров, навер­но, умев­ший в трид­ца­тые годы най­ти в рисун­ке дере­ва на школь­ной тет­рад­ке тень Троц­ко­го или Рыко­ва, вдруг взял да и сопо­ста­вил репу­та­цию Лео­ни­да Ильи­ча как вели­ко­го писа­те­ля и его 75‑летие с тек­стом Голяв­ки­на, кото­рый к тому же «по зло­дей­ству» глав­но­го редак­то­ра и напе­ча­тан был на 75‑й стра­ни­це. И поблед­нел — како­ва дер­зость! Помни­те рассказик‑то? «Труд­но пред­ста­вить, что этот чудес­ный писа­тель жив… Кажет­ся, буд­то он умер. Ведь он напи­сал столь­ко книг! Любой чело­век, напи­сав столь­ко книг, дав­но бы лежал в моги­ле. Но этот — поис­ти­не нече­ло­век! Он живёт и не дума­ет уми­рать, ко все­об­ще­му удив­ле­нию. Боль­шин­ство счи­та­ет, что он дав­но умер — так вели­ко вос­хи­ще­ние этим талан­том. Ведь Баль­зак, Досто­ев­ский, Тол­стой дав­но на том све­те, как и дру­гие вели­кие клас­си­ки. Его место там, рядом с ними. Он заслу­жил эту честь!» Ну, конеч­но, Ленин­град­ский обком тако­го пони­ма­ния голяв­кин­ско­го тек­ста не пере­нёс. Гле­ба Алек­сан­дро­ви­ча с шумом и гне­вом сня­ли. А он и рад — так хоте­лось поболь­ше писать само­му. Вот на Алтае мы пер­вый раз и встре­ти­лись. А уж потом в Волог­де. Чело­век див­но­го чув­ства юмо­ра, стес­няв­ший­ся вся­ко­го пафо­са, он и тут пошу­чи­вал, но внут­рен­ний свет Сла­вян­ско­го Празд­ни­ка слы­шал с той же глу­би­ной, что и Личу­тин.

Когда я сто­ял по коле­но в холод­ной воде Телец­ко­го озе­ра, удер­жи­вая кани­стру с вод­кой в сто­я­чем поло­же­нии, дабы не про­ли­лась, с мыс­лью выпить холоднень­ко­го, я не мог вооб­ра­зить, что через год в Вологде нам с Вален­ти­ном Кур­ба­то­вым дове­дёт­ся ждать чего‑нибудь тёп­лень­ко­го, с той же мыс­лью — внутрен­но согреть­ся…

Наря­ду с этим про­ис­хо­дил Празд­ник Сла­вян­ской пись­мен­но­сти. Хоте­лось нрав­ствен­но обнять­ся…

Дай Бог, чтоб это повто­ря­лось. В той же после­до­ва­тель­но­сти. И хоро­шо бы дождать­ся!

Г. Горы­шин
27 мая 1987

А роман­ти­че­ский поэт Ген­на­дий Панов из Бар­на­у­ла, тогда ещё казав­ший­ся моло­дым, да и быв­ший моло­дым (не зря он был в свой час лау­ре­а­том пре­мии ком­со­мо­ла Алтая — этот роман­тизм не зна­ет воз­рас­та), кажет­ся, толь­ко гля­дел кру­гом жад­но, нена­сыт­но, «пере­во­дил» «Сло­во о пол­ку» и горел им («Соко­лы в небес­ные объ­я­тья /​высоко взле­та­ют /​моло­деть!.. /​Не при­ста­ло по ста­рин­ке, бра­тья, /​о похо­де Иго­ре­вом петь»). Горел самим воз­ду­хом рус­ско­го Севе­ра, не ведав­ше­го ни татар­щи­ны, ни кре­пост­но­го пра­ва и как‑то умуд­ряв­ше­го­ся явствен­но содер­жать эту волю в сво­ей воло­год­ской ста­ти. Он уже пред­чув­ство­вал за горе­ни­ем свой ско­рый уход, и это сей­час застав­ля­ет осо­бен­но сжи­мать­ся моё серд­це при чте­нии его гром­кой запи­си, кото­рую не осту­жа­ет, а толь­ко воз­вы­ша­ет уход авто­ра.

После откры­тия памят­ни­ка К. Н. Батюш­ко­ву и поезд­ки в Фера­пон­то­во и Кирил­лов на зем­ле Воло­год­ской, искон­но нашей, рус­ской.

Сонет 13 из вен­ка «Звёзд­ный час»

Миг рож­де­нья. Моло­дость ума.
Пору­бе­жье уда­ли и чести.
Воро­ные не сто­ят на месте,
за хол­мом — исто­рия сама.

Вещий камень. Карк зло­ве­щей пти­цы.
От исто­ка лето­пис­ных лет
горсть зем­ли за пазу­хой хра­нит­ся —
наш искон­но рус­ский аму­лет.

Све­то­русье — это празд­ник све­та,
сло­во кня­зя, подвиг Пере­све­та,
муд­рая стра­те­гия ума,
рат­ная сто­крат­ная отва­га

от Крем­ля седо­го до рейхс­та­га
звёзд­ный час. Горе­ние и — тьма!

28 мая 1987, Волог­да

Хоро­шо, что во Дни Сла­вян­ской пись­мен­но­сти мы ещё ответ­ствен­ней осо­зна­ём Оте­че­ство и наш неоплат­ный долг перед его про­шлым, насто­я­щим и буду­щим.

Ген­на­дий Панов

Глу­бо­кий зна­ток рус­ской про­зы и сла­вян­ской мыс­ли минув­ше­го века Иван Рого­щен­ков воз­глав­лял тогда кри­ти­ку жур­на­ла «Север». И что это был за жур­нал! И что за кри­ти­ка в нём! Иван был «в пер­вом вопло­ще­нии» гео­лог. И дотош­ность, «дока­пы­ва­ние» этой про­фес­сии сослу­жи­ли ему отлич­ную служ­бу. Он и в кри­ти­ке был гео­лог, про­се­и­ва­ю­щий тон­ны поро­ды для кру­пи­цы насто­я­ще­го метал­ла. Мы были немно­го рев­ни­вы друг к дру­гу — или я это толь­ко о себе гово­рю? — как все люди одной про­фес­сии. Тем более мы оба писа­ли о Михал Миха­лы­че При­швине. Тогда гото­ви­лась в «Совре­мен­ни­ке» его кни­га «Память и надеж­ды», и сами эпи­гра­фы к ней обна­ру­жи­ва­ли испо­вед­ный прин­цип кри­ти­ки Ива­на. Один был из Пуш­ки­на: «Нет убе­ди­тель­но­сти в поно­ше­нии и нет исти­ны, где нет люб­ви», и вто­рой из люби­мых Ива­ном сла­вя­но­фи­лов, из пер­во­го из них — Акса­ко­ва: «Вся­кое твор­че­ство тре­бу­ет цель­но­сти духа и жиз­ни». И сам был пре­крас­ным при­ме­ром этой цель­но­сти.

Он наде­ял­ся тогда на пре­об­ра­же­ние реаль­но­сти (и он ли один?). И рез­ко и уязв­лен­но писал: «Что в опы­те под­хо­дит сей­час, что не под­хо­дит, что в нём побе­да, что — пора­же­ние, мы раз­бе­рём­ся сами, без сове­тов гос­по­ди­на Рей­га­на и его помощ­ни­ков (слов­но и сам сидел в сосе­дях Вик­то­ра Пет­ро­ви­ча на тогдаш­нем при­ё­ме в ЦДЛ. — В. К.). Счё­ты меж­ду ста­рой Рос­си­ей и новой сде­ла­ем тоже сами, без запад­ных доб­ро­же­ла­те­лей». Увы, всё ока­за­лось слож­нее, чем мы дума­ли. Свои «доб­ро­же­ла­те­ли» ока­за­лись про­вор­нее запад­ных, и всё про­вер­ну­ли по чужой под­сказ­ке так, что мы не сра­зу и заме­ти­ли, что раз­го­во­ры о «пре­об­ра­же­нии соци­аль­ной и куль­тур­ной реаль­но­сти» уже ста­ли толь­ко раз­го­во­ра­ми, кото­рые уже ниче­го не меня­ли. Они не тре­во­жи­ли «доб­ро­же­ла­те­лей» и чуть ли даже не поощ­ря­лись ими, что­бы мы мог­ли тешить­ся уве­рен­но­стью, что всё дела­ем сами и по сво­е­му разу­ме­нию.

Но как мы ещё были тогда живы и как искрен­ни, как силь­ны и как ещё проч­ны в сво­ём доме. В этой корот­кой запи­си, сде­лан­ной тогда же в Волог­де, заме­ча­тель­но отра­зил­ся рав­но и его соб­ствен­ный «сим­вол веры», и до сего дня акту­аль­ный прин­цип соби­ра­ния рус­ско­го сло­ва, если оно ещё хочет собрать­ся.

Еже­ли, как кажет­ся, Бог и оста­вил нас, то Он всё‑таки не лишил нас рус­ской куль­ту­ры, в кото­рой всё есть, кото­рая для нас может стать лест­ни­цей к Нему.

Всем надо уви­деть эту воз­мож­ность и в пол­ной мере вос­поль­зо­вать­ся ею.

И. Рого­щен­ков
29 мая 1987, Волог­да