Евгений Весник. Сто метров вой­ны

ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК
Евге­ний Яко­вле­вич родил­ся 15 янва­ря 1923 года.
Народ­ный арстист СССР, сыг­рав­ший десят­ки ролей в теат­ре, кино и на радио – «12 сту­льев», «Золо­той телё­нок», «Реви­зор», «Швейк», «Исто­рия одно­го горо­да».
Автор книг «Абра­ка­даб­ры», «Запис­ки арти­ста», «Три­пти­хи с ремар­ка­ми» и дру­гих.
Вхо­дил в Обще­ствен­ный совет жур­на­ла «Лите­ра­тур­ный мери­ди­ан».
Умер 10 апре­ля 2009 года.

На фронте Восточной Пруссии

В янва­ре 1945 года мы нача­ли побед­ное шествие по Восточ­ной Прус­сии. Я в соста­ве 5‑й гвар­дей­ской артил­ле­рий­ской бри­га­ды на 3‑м Бело­рус­ском фрон­те. Кста­ти, во вре­мя пер­вой миро­вой вой­ны мой отец, рядо­вой цар­ской армии, про­шёл тот же путь, что и я в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной: от Кибар­тай до Пил­лау, через Фиш­гау­зен и Кенигсберг.

С боль­шой осто­рож­но­стью под носом у про­тив­ни­ка мы стро­им наблю­да­тель­ный пункт. Вызы­ва­ют к поле­во­му теле­фо­ну: «Сроч­но яви­тесь в штаб бри­га­ды!» Снять меня с важ­ной рабо­ты — я руко­во­дил стро­и­тель­ством — коман­до­ва­ние мог­ло толь­ко при осо­бых обсто­я­тель­ствах. Что же слу­чи­лось?

Остав­ляю сер­жан­та вме­сто себя, даю инструк­таж, про­би­ра­юсь к сво­е­му замас­ки­ро­ван­но­му «вил­ли­су», и через несколь­ко минут уже докла­ды­ваю началь­ни­ку шта­ба:

«Това­рищ гвар­дии пол­ков­ник, гвар­дии лей­те­нант (уже лей­те­нант!) Вес­ник по ваше­му при­ка­за­нию при­был!» Пол­ков­ник ниче­го не объ­яс­ня­ет, лука­во улы­ба­ет­ся и при­ка­зы­ва­ет немед­лен­но побрить­ся, помыть­ся, почи­стить сапо­ги и сроч­но отпра­вить­ся к началь­ни­ку шта­ба армии. Мол­ние­нос­но при­во­жу себя в поря­док и мчусь даль­ше. При­ез­жаю. Докла­ды­ваю: «Това­рищ генерал-​­майор, гвар­дии лей­те­нант…»

— Сроч­но иди­те вон в тот дом, — при­ка­зы­ва­ет гене­рал. — Там вы всё сами узна­е­те и пой­мё­те!» Вхо­жу в дом. Вме­сти­тель­ный зал набит офи­це­ра­ми. Идёт спек­такль. Смот­рю на сце­ну. Что такое? Не верю сво­им гла­зам. Неуже­ли они? Да-​да! Борис Кор­ду­нов, Гали­на Спе­ран­то­ва, Метель­цев игра­ют спек­такль. Наши «щеп­кин­цы»! Спра­ши­ваю рядом сидя­щих: «Что за театр, Малый?!» — Нет, не Малый. Фрон­то­вой».

Ребя­та зна­ли, что я на 3‑м Бело­рус­ском фрон­те. Узна­ли в шта­бе, где я сей­час. Началь­ство раз­ре­ши­ло вызвать. И вот сижу в душ­ном зале и пла­чу. На меня смот­рят, как на иди­о­та: пье­са смеш­ная, а я реву. От сча­стья неожи­дан­ной встре­чи, от вни­ма­ния, про­яв­лен­но­го ко мне. Неза­бы­ва­е­мый вечер!

Сто метров вой­ны

Вес­на 1945‑го… Восточ­ная Прус­сия. Взя­ты горо­да Кенигсберг, Пил­лау (тепе­реш­ние Кали­нин­град и Бал­тийск). Части армии вышли на берег Курш­ско­го зали­ва. Вот, каза­лось бы, радость, побед­ная гор­дость… Нет! Насту­пил самый греш­ный для меня, самый непри­ят­ный день за всё моё пре­бы­ва­ние на фрон­тах Оте­че­ствен­ной вой­ны, а может быть, и в жиз­ни.

На берег выса­ди­лись мно­го­чис­лен­ные отря­ды немец­кой мор­ской пехо­ты со сто­яв­ших вда­ле­ке кораб­лей. Наша «брат­ва» засе­ла в под­ва­лах рядом с морем, зата­и­лась на кры­шах домов.

Апрель. Не холод­но. Немец­кие мор­ские пехо­тин­цы — в тель­няш­ках, идут на нас, дер­жа авто­ма­ты с упо­ром в живот. Паль­ба… Ор… Какие‑то пес­ни… Сига­ре­ты в зубах. Ясно, что все в под­пи­тии. Спо­ты­ка­ют­ся, пада­ют. Како­ва была их зада­ча, цель, надеж­ды — так и оста­лось загад­кой. По-​моему, ими руко­во­ди­ло отча­я­ние! Обре­чён­ность! Что каса­ет­ся нас, то никто не мог пред­по­ло­жить, что наткнёт­ся на пси­хи­че­скую ата­ку. По логи­ке, чужие кораб­ли, опа­са­ясь нашей авиа­ции, дав­но долж­ны были уйти. Не ушли почему‑то.

В под­ва­ле, где я ока­зал­ся со сво­им весто­вым Дер­гу­но­вым, нахо­дил­ся пехот­ный гене­рал, к частям кото­ро­го были при­да­ны наши артил­ле­рий­ские диви­зи­о­ны, бата­реи и взво­ды. Мы без­ого­во­роч­но под­чи­ня­лись его коман­дам. Офи­це­ры воору­же­ны писто­ле­та­ми, сол­да­ты — авто­ма­та­ми и гра­на­та­ми.

Гене­рал по рации:

— Не стре­лять! Под­пу­стить на два­дцать пять мет­ров. Артил­ле­ри­стам не рабо­тать!.. Всем, всем, всем! Стре­лять толь­ко по моей коман­де.

Немец­кая ора­ва идёт, идёт, идёт, не зная, что мы в под­ва­лах. До нас оста­ёт­ся мет­ров сто.

Я пони­маю, что при­дёт­ся изряд­но постре­лять. И, если мы это­го не будем делать, то с удо­воль­стви­ем это сде­ла­ют пья­ные нем­цы — они пере­бьют всех нас.

90 мет­ров…

Вспом­нил рас­ска­зы оче­вид­цев о том, как сда­вал­ся в «плен» под­хо­див­шим к Москве фаши­стам народ­ный артист РСФСР Все­во­лод Алек­сан­дро­вич Блюменталь-​­Тамарин, сын зна­ме­ни­той артист­ки Мало­го теат­ра Марии Михай­лов­ны Блюменталь-​­Тамариной. Про­ис­хо­ди­ло это в 1941 году под Моск­вой, в Новом Иеру­са­ли­ме. Нем­цы всё бли­же и бли­же под­хо­дят к даче, где укры­ва­ет­ся невме­ня­е­мый от алко­го­ля артист, — вот так же, как сей­час пья­ные немец­кие моря­ки к нам. И тут на кры­ше дачи появ­ля­ет­ся его собу­тыль­ник с белым фла­гом в руках и с боль­шой пор­ци­ей спирт­но­го в утро­бе. Он машет, машет фла­гом…

Одна­жды, нахо­дясь на наблю­да­тель­ном пунк­те коман­ди­ра 5‑й гвар­дей­ской артил­ле­рий­ской бри­га­ды гвар­дии пол­ков­ни­ка Алек­сандра Фёдо­ро­ви­ча Сини­цы­на, я сво­и­ми уша­ми слы­шал обра­ще­ние дик­то­ра немец­ко­го радио­ве­ща­ния к рус­ским сол­да­там на чистей­шем рус­ском язы­ке с уго­во­ром сдать­ся в плен и с обе­ща­ни­я­ми кра­си­вой, бла­го­по­луч­ной, сытой жиз­ни под кры­лыш­ком вели­ко­го фюре­ра. Поз­же я узнал, что не то пар­ти­за­на­ми, не то сол­да­та­ми воин­ской части этот дик­тор был пой­ман и пове­шен. А фами­лия его Блюменталь-​­Тамарин, и зва­ли его Все­во­лод Алек­сан­дро­вич!

70 мет­ров…

Стре­ля­ют нао­бум, в надеж­де напу­гать воз­мож­но­го про­тив­ни­ка и рас­чи­стить себе путь. Неиз­вест­но, непо­нят­но, куда идут, зачем… Исте­ри­ка? Общее поме­ша­тель­ство? Ведь вся Восточ­ная Прус­сия в наших руках!

Вдруг ожи­ли не то в голо­ве, не то в серд­це кадрики-​картинки дет­ства. В горо­де Кри­вой Рог я часто ходил в гости к школь­но­му това­ри­щу Ана­то­лию Зель­ди­ну, и каж­дый раз его мама уго­ща­ла меня моим люби­мым молоч­ным кисе­лём. Нам было с Толей по десять лет. Одна­жды его мама ска­за­ла, что, если она ещё раз уви­дит у нас в кар­ма­нах рогат­ки, из кото­рых мы стре­ля­ли в чужих садах по воро­бьям, по ябло­кам, оре­хам и абри­ко­сам (одна­жды за это мы испы­та­ли «пре­ле­сти» соли, попав­шей в мяг­кое место чуть ниже спи­ны после того, как хозя­ин сада выстре­лил из ружья), — она, мама Толи, боль­ше не будет уго­щать кисе­лём!

50 мет­ров…

Через несколь­ко минут мы нач­нём… уби­вать тех, кто охот­но убил бы нас. Иди­о­тизм!.. Перед при­зы­вом в армию мне, сту­ден­ту Теат­раль­но­го учи­ли­ща име­ни Щеп­ки­на, дове­лось играть роль свя­щен­но­слу­жи­те­ля, поэто­му пом­ню наизусть нема­ло тек­стов из Вет­хо­го и Ново­го Заве­тов, про­из­но­сив­ших­ся моим геро­ем.

Из Вет­хо­го: «Не убий».

Из Ново­го: «Бла­жен­ны миро­твор­цы, ибо они будут наре­че­ны сына­ми Божи­и­ми». «А Я гово­рю вам: не про­тивь­ся зло­му. Но кто уда­рит тебя в пра­вую щёку твою, обра­ти к нему и дру­гую».

Вспом­нил эти стро­ки и пред­ста­вил себе, что гене­рал наш вме­сто коман­ды «Огонь!» про­чёл бы их по рации! И ста­ло на душе лег­че, пото­му что улыб­нул­ся этим мыс­лям. А немец­кая мор­ская пехо­та тем вре­ме­нем про­дви­ну­лась ещё…

35 мет­ров…

Вос­по­ми­на­ния про­ле­та­ют зна­чи­тель­но быст­рее, чем пехо­та дви­жет­ся на нас: каж­дый шаг вра­га — это мол­ни­я­ми памя­ти осве­щён­ные годы жиз­ни. Неда­ром гово­рят, что перед смер­тью кла­до­вая памя­ти бук­валь­но в тече­ние несколь­ких секунд выбра­сы­ва­ет из себя и про­кру­чи­ва­ет «кино­лен­ту» всей тво­ей жиз­ни, даже при закры­тых гла­зах. Где же экран? На закры­тых веках? В голо­ве? Где «кино­ап­па­рат» памя­ти? Какие силы его запус­ка­ют? Чело­ве­ки без­на­дёж­но бес­по­мощ­ны: они не зна­ют тай­ны про­ис­хож­де­ния не толь­ко соб­ствен­но­го, но даже, ска­жем, чер­вя или пче­лы. Чело­ве­ки не зна­ют, как выле­чить брон­хи­аль­ную аст­му и рели­ги­оз­ную раз­об­щён­ность; они не зна­ют, к чему при­ве­дёт бес­ко­неч­ное, бес­пар­дон­ное ковы­ря­ние в теле Зем­ли. А вот как эффек­тив­нее стре­лять друг в дру­га — чело­ве­ки научи­лись. Мало того — тех, кто при­ду­мы­ва­ет ору­жие всё более и более мас­сив­но­го уни­что­же­ния, холят, бере­гут. Научи­лись обма­ны­вать друг дру­га и уби­вать, уби­вать, уби­вать…

30 мет­ров…

Сего­дня 22 апре­ля, а Кенигсберг был взят 9 апре­ля. Перед штур­мом горо­да была часо­вая авиа­ци­он­ная и артил­ле­рий­ская под­го­тов­ка. Одна из целей нашей арт­бри­га­ды — форт № 13. Весь город опо­я­сан обо­ро­ни­тель­ны­ми фор­та­ми. Ство­лы наших ору­дий от боль­шой огне­вой нагруз­ки ста­ли крас­ные…

Пехо­та пошла впе­рёд, мы под­тя­ги­ва­ем ору­дия, а коман­ди­ры бата­рей, диви­зи­о­нов и пол­ков вхо­дят с пехо­той в город для визу­аль­ной кор­рек­ти­ров­ки огня тяжё­лых ору­дий, сто­яв­ших в 3–5 кило­мет­рах. Осмат­ри­ва­ем раз­ру­шен­ный форт № 13. В нём ока­зал­ся… склад люд­ских и кон­ских(!) про­ти­во­га­зов. Смеш­но и горь­ко! Зря стре­ля­ли по нему, по фор­ту!

Вошли в город. Пожа­ры, пожа­ры… Осо­бен­но жар­ко в цен­траль­ной части раз­ру­шен­но­го Кенигсбер­га. Для того что­бы про­ско­чить отре­зок доро­ги в какие‑­нибудь 50–100 мет­ров или от дома к дому, при­хо­ди­лось обли­вать­ся водой и быстро-​­быстро про­бе­гать это про­стран­ство. А если попа­дал­ся бро­шен­ный вело­си­пед — мчать­ся на нём меж­ду оча­га­ми огня.

Кто на какой ули­це — наши или вра­ги, в этой кош­мар­ной ката­ва­сии понять или преду­га­дать было невоз­мож­но. Вда­ли ули­цы появи­лась боль­шая груп­па нем­цев. Пре­крас­но пом­ню назва­ние ули­цы: «Гене­рал Лиц­ман­штрас­се»… Я и мой орди­на­рец с раци­ей мог­ли спа­стись, толь­ко спря­тав­шись в про­ды­ряв­лен­ном оскол­ка­ми высо­чен­ном метал­ли­че­ском резер­ву­а­ре с лест­ни­цей, к нему при­став­лен­ной. Чёрт зна­ет, для чего пред­на­зна­чен­ном.

Забра­лись в него. В дыр­ки вид­ны при­бли­жа­ю­щи­е­ся нем­цы. «Мизан­сце­на» — ха-​ха-​ха! — зер­каль­но похо­жа на наше тепе­реш­нее поло­же­ние в под­ва­лах на бере­гу Курш­ско­го зали­ва. Раз­ни­ца была лишь в том, что­бы не выдать сво­е­го место­на­хож­де­ния. Не стре­лять! Не дай Бог!…

27 мет­ров…

Вот-​вот про­зву­чит коман­да «Огонь!»

Вспо­ми­наю, как нем­цы про­бе­жа­ли мимо резер­ву­а­ра. Мы виде­ли выра­же­ние их рас­те­рян­ных, испу­ган­ных лиц. Слы­ша­ли — руга­ют­ся меж­ду собой, жести­ку­ли­ру­ют, оче­вид­но, не зна­ли, кто и что ждёт на сле­ду­ю­щей ули­це или за углом дома — свои или наши. Сла­ва «мадам Уда­че» — нико­му из про­бе­гав­ших мимо нас не при­шло в голо­ву загля­нуть в резер­ву­ар — ни в его дыроч­ки, ни свер­ху. Про­нес­ло!!!

Коман­да: «Вни­ма­ние! Огонь!»

Из под­ва­лов и с крыш домов зара­бо­та­ли писто­ле­ты, пуле­мё­ты, поле­те­ли гра­на­ты… «Орда» пада­ла замерт­во, Кося­ка­ми. Стре­ля­ли все. Стре­лял и я. Стре­лял из писто­ле­та… При­цель­но!

Я не знаю, не пом­ню, сколь­ко вре­ме­ни про­шло до паде­ния послед­не­го немец­ко­го пехо­тин­ца. Поз­же гово­ри­ли, что по все­му побе­ре­жью полег­ло несколь­ко тысяч фаши­стов. Не хоро­ни­ли. Был силь­ный шторм. Их унес­ло. В тече­ние полу­го­да я пло­хо спал, про­сил у Бога отпу­стить мне грех.

Отве­та нет!

Сей­час на меня насту­па­ют годы: 74… 75… 80… Когда они сра­зят меня?

Отве­та нет…