Светлана Гольдман.
Насквозь городская девочка

В моём роду все жен­щи­ны хоро­шо гото­ви­ли.

Каша из топо­ра? Торт «Пти­чье моло­ко» из ман­ки? Суп из лебе­ды и кра­пи­вы? Беша­мель? Блан­ман­же? Жульен? Кар­то­шеч­ки жаре­ной с гри­ба­ми? Ещё сто блюд из кар­тош­ки? —​Лег­ко.

В любые самые небо­га­тые вре­ме­на в домах жен­щин наше­го рода пах­ло вкус­ной едой.

Сей­час жизнь настоль­ко улуч­ши­лась в быто­вом плане, что это пере­ста­ли заме­чать. И гото­вят дома так, как это при­ня­то было рань­ше, толь­ко домо­хо­зяй­ки (и то не все) или люди, для кото­рых кули­на­рия —​хоб­би, отдых, релакс или повод запи­лить фоточ­ку в Инста­грамм.

Нет, мы гото­вим, конеч­но. И детям малым, и боль­ным с номер­ным сто­лом, и гостям, кото­рых, прав­да, дома соби­ра­ем всё реже, ведь обще­пит стал доступ­нее и раз­но­об­раз­нее.

Но не так, как ещё совсем недав­но. Тем более, что в моде мини­ма­лизм, куль­ту­ра потреб­ле­ния и ЗОЖ. И нам эта мода нра­вит­ся.

Но ино­гда мы задви­га­ем весь этот мод­ный и пра­виль­ный образ жиз­ни подаль­ше —​и печём.

Напри­мер, насто­я­щие рус­ские завар­ные кала­чи. Рус­ский спо­соб зава­ри­ва­ния теста прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ет­ся от экле­ров и про­чих про­фит­ро­лей, хотя и их мы очень ува­жа­ем и лег­ко можем повто­рить, не загля­ды­вая в Гугл или Яндекс..

Эх вы, кала­чи, кала­чи­ки!..

Сырые гото­вые кала­чи спер­ва купа­ют в кипят­ке, а потом уж, мок­ры­ми, укла­ды­ва­ют выпе­кать­ся на про­тивне в духов­ке. Они полу­ча­ют­ся таки­ми облив­ны­ми, глян­це­вым, с неж­ней­шим, но не излишне воз­душ­ным, а зна­чи­тель­ным, мяки­шем. Не слад­кие, не солё­ные, но и не прес­ные эти кала­чи.

Как вот опи­сать вкус? Ум мож­но отъ­есть, вот как!

Подоб­ные кала­чи бла­го­род­ные барыш­ни из клас­си­че­ской рус­ской лите­ра­ту­ры щед­ро нама­зы­ва­ли сли­воч­ным мас­лом. Не гово­ря уж о куп­цах. И фольк­лор ими изоби­лу­ет.

Мы обхо­дим­ся без мас­ла, мёда, сме­та­ны и варе­нья. Пото­му что и без все­го, так, тёп­лые рус­ские кала­чи ломать и есть — ​поги­бель какая-​то.

Вот если бы вме­сто духов­ки их поса­дить в рус­скую печь…

Я в дет­стве ела еду из неё, когда гости­ла у тёт­ки по отцу в деревне. Еду бра­ли ухва­том, в чугун­ке мог ока­зать­ся борщ, каша с моло­ком, кар­тош­ка с мясом. Непо­вто­ри­мо­го вку­са и вида.

Это тогда каза­лось вол­шеб­ством. Сло­жи­ли в чугу­нок сырое, обыч­ное, а доста­ли вкус­ное, необык­но­вен­ное. За месяц еды из чугун­ка даже у меня, веч­ной блед­ной худыш­ки, отрас­та­ли на лет­нем заго­ре­лом лице розо­вые при­лич­ные дет­ские щёки.

Сей­час бы они, Лаза­ре­вы, мог­ли назы­вать­ся фер­ме­ра­ми. У них были коро­вы, бык, сви­ньи, куры, гуси, индю­ки, овцы и даже лоша­ди. И дво­ро­вые соба­ки. И нор­маль­ные полу­у­лич­ные коты. И ого­род соток двадцать-​тридцать.

С пяти лет и по пятый класс шко­лы при­мер­но один лет­ний месяц я про­во­ди­ла в деревне. Рядом были соп­ки, горы. И бур­ная гор­ная реч­ка с ледя­ной водой и каме­ни­стым дном. В ней сти­ра­ли белье, из неё пили и носи­ли воду в дом.

Я немнож­ко дои­ла коро­ву с тётей Таней. Немнож­ко пои­ла телят и кор­ми­ла цып­лят с млад­шей кузи­ной. Немнож­ко езди­ла на лоша­ди без сед­ла со стар­шей.

У моей тёти был муж с очень тяжё­лым харак­те­ром. Но как же он любил детей, если раз­ре­шал нам, детям, прак­ти­че­ски всё — и дома и во дво­ре! Мы даже на сви­нье катать­ся пыта­лись.

Воз­дух там мож­но было резать ножом на лом­ти и есть, как арбуз, такой он был слад­кий от бли­зо­сти гор, зелё­ных, со снеж­ны­ми шап­ка­ми даже жар­ким нашим, сибир­ским, летом, и от почти тоталь­но­го отсут­ствия циви­ли­за­ции.

Ещё там был почти сред­не­ве­ко­вый быт, с элек­три­че­ством и радио, раз­ве. Теле­ви­зор, прав­да, тоже был, но пока­зы­вал в основ­ном рябь, да и кому он был тогда нужен, когда кру­гом дол­го­ждан­ная раз­но­цвет­ная радость бытия. Он так и отды­хал под выши­той сал­фе­точ­кой.

Мото­цикл у них тоже был, и ста­рый малень­кий авто­мо­биль, похо­жий на те, что ката­лись по экра­нам в воен­ных филь­мах. Поз­же появил­ся газ в бал­лоне на лет­ней кухне.

Детей Лаза­ре­вы люби­ли, поощ­ря­ли уче­ние и круж­ки. Дерев­ня была кро­шеч­ной, в дере­вян­ном сель­со­ве­те пом­ню алю­ми­ни­е­вую круж­ку, при­вя­зан­ную к бач­ку с водой. А клуб при этом был, и дере­вен­ских детей там при­ве­ча­ли. Мои дере­вен­ские сёст­ры потом обе окон­чи­ли с отли­чи­ем вуз педа­го­ги­че­ский. Рабо­та­ют до сих пор в дру­гих, боль­ших дерев­нях учи­те­ля­ми физи­ки и началь­ных клас­сов.

Но вер­нём­ся в дом, кото­ро­го боль­ше нет: пом­ню рус­скую печь с пола­тя­ми и сит­це­вой зана­вес­кой в боль­шой кухне. Мед­ные тазы для варе­нья. Мехо­вые тулу­пы тёт­ки­но­го мужа-​лесничего. Пери­ны и сено, в кото­рых мы валя­лись и тону­ли. Фото­гра­фии в рам­ках на сте­нах. Часы с кукуш­кой. Ста­до коров, зве­ня­щее коло­коль­чи­ка­ми. Мок­рые кам­ни в быст­рой про­зрач­ной воде. Вкус нату­раль­ной, све­жай­шей домаш­ней еды, пар­но­го моло­ка и клю­че­вой воды.

И посре­ди это­го бур­ля­ще­го лет­ней жиз­нью мира я, насквозь город­ская девоч­ка, по самую макуш­ку обмак­ну­тая в солн­це, дере­вен­скую улич­ную пыль и любовь.

Тёти и её мужа уже нет на этом све­те, как и дома, и лет­ней кух­ни, и сара­ев по обе сто­ро­ны ули­цы, в одном из кото­рых рядом с ледя­ной бур­ной реч­кой мы с тётей Таней и дои­ли коро­ву Зорь­ку. Там теперь доро­гие почти пустые кот­те­джи и забо­ры, пере­го­ро­див­шие даже древ­ние соп­ки.

Уже почти нет на этом све­те и людей, пом­ня­щих меня той девоч­кой с соло­мен­ны­ми коса­ми и веч­ной жаж­дой смот­реть по сто­ро­нам и заме­чать каж­дую тра­вин­ку.

И эта жизнь корот­кая такая.

Но их ведь мно­го у нас, жиз­ней. Жиз­ни эти, как мат­рёш­ки, одна в дру­гой, сто­ит толь­ко достать.

Вон сколь­ко все­го нашлось в одной.