Валентин Курбатов. Не от мира сего в мире сем…

ВАЛЕНТИН КУРБАТОВ

Вален­тин Яко­вле­вич — писа­тель, лите­ра­тур­ный кри­тик, член прав­ле­ния Сою­за писа­те­лей Рос­сии. Окон­чил Все­со­юз­ный госу­дар­ствен­ный инсти­тут кине­ма­то­гра­фии. Член Ака­де­мии совре­мен­ной рус­ской сло­вес­но­сти, член Меж­ду­на­род­но­го объ­еди­не­ния кине­ма­то­гра­фи­стов сла­вян­ских и пра­во­слав­ных наро­дов. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ских лите­ра­тур­ных пре­мий им. Тол­сто­го, Горь­ко­го, новой Пуш­кин­ской пре­мии за 2011 год, Пат­ри­ар­шей пре­мии (2014). Член Пре­зи­дент­ско­го Сове­та по куль­ту­ре. Кава­лер орде­на Друж­бы (2016). Живет в Пско­ве.

Нико­гда уже это не пере­ста­нет болеть в рус­ском серд­це –​как при­нять Л.Н. Тол­сто­го в пол­но­ту рус­ской куль­ту­ры с его про­ти­во­сто­я­ни­ем Церк­ви? Как мы ни при­тво­ряй­ся целы­ми, а эта тре­щи­на не зажи­ва­ет и все обхо­дит­ся как стыд­ное место. И никак это уже «яко не быв­ша» не сде­ла­ешь.

Что там было в душе Льва Нико­ла­е­ви­ча в Аста­по­ве, когда он звал теле­грам­мой оптин­ско­го стар­ца Иоси­фа и что пере­жил, когда к нему не допу­сти­ли при­е­хав­ше­го за немо­щью Иоси­фа дру­го­го оптин­ца – ​отца Вар­со­но­фия? Даже, вер­но, и не узнал об этом при­ез­де –​не ска­за­ли. Может быть, там готов был раз­вя­зать­ся узел, всю жизнь стя­ги­ва­ю­щий этот мяту­щий­ся дух? И может быть, отпу­сти­ло бы, нако­нец, всю жизнь точив­шее стра­да­ние, так горь­ко выго­во­рив­ше­е­ся в пись­ме к бли­жай­ше­му дру­гу Алек­сан­дре Андре­евне Тол­стой еще за 30 с лиш­ним лет до роко­во­го Аста­по­ва: «…стран­но и ужас­но выго­во­рить. Я не верю ниче­му, чему учит рели­гия. И боль­ше того, я не толь­ко нена­ви­жу и пре­зи­раю ате­изм, но я не вижу воз­мож­но­сти жить и тем более уми­рать без рели­гии.

И мало-​помалу строю соб­ствен­ные веро­ва­ния, но хотя они креп­кие, эти веро­ва­ния не явля­ют­ся ни опре­де­лен­ны­ми, ни уте­ши­тель­ны­ми. Когда вопро­ша­ет мой ум, они отве­ча­ют пра­виль­но, но когда серд­це стра­да­ет и ищет отве­та, тогда нет ни помо­щи, ни уте­ше­ния. Что каса­ет­ся тре­бо­ва­ний мое­го разу­ма и отве­тов хри­сти­ан­ской рели­гии, я чув­ствую себя в поло­же­нии двух рук, жела­ю­щих сомкнуть­ся, но паль­цы коих про­ти­вят­ся соеди­не­нию. Чем боль­ше силюсь и борюсь, тем ста­но­вит­ся хуже. И со всем этим я знаю, что это воз­мож­но, ибо одно созда­но для дру­го­го».

Поло­жа руку на серд­це, какой обра­зо­ван­ный рус­ский чело­век послед­не­го вре­ме­ни, вос­пи­тан­ный в обя­за­тель­ном ате­из­ме и опа­мя­то­вав­ший­ся при вос­ста­нов­лен­ной систе­ме коор­ди­нат, не пере­жил это­го стра­да­ния, не допра­ши­вал себя о том же?

Толь­ко сей­час мы эти вопро­сы и слы­шим по-​настоящему во всей их неиз­беж­но­сти для раци­о­на­ли­сти­че­ско­го созна­ния.

Одна­ко, похо­же, опять не соби­ра­ем­ся их доду­мы­вать до кон­ца, пред­по­чи­тая оста­вить все как есть. Ате­и­сты, пан­те­и­сты, неоязыч­ни­ки, про­сто здра­во­мыс­ля­щие люди из интел­лек­ту­аль­но­го боль­шин­ства охот­но при­ни­ма­ют «уче­ние» Тол­сто­го, отце­див­ше­го общую рели­ги­ям рас­су­доч­ную часть, вклю­чив­ше­го в свое «еван­ге­лие» Кон­фу­ция и Лао Цзы, Сокра­та и Буд­ду, Хри­ста и Криш­ну, Мар­ка Авре­лия и Пас­ка­ля, и бес­печ­но отде­лы­ва­ют­ся от веч­но­сти «кос­миз­мом» и «Миро­вым Духом». А веру­ю­щие с поро­га отво­ра­чи­ва­ют­ся от гор­де­ца и ере­си­ар­ха, наго­во­рив­ше­го в одном «Вос­кре­се­нии» столь­ко неспра­вед­ли­во­го и лож­но­го о Пра­во­слав­ной Церк­ви и ее таин­ствах, что им и Опре­де­ле­ния Свя­тей­ше­го Сино­да, отлу­чив­ше­го Льва Нико­ла­е­ви­ча, слиш­ком мало.

При этом те и дру­гие «про­пус­ка­ют» соб­ствен­но Тол­сто­го и про­хо­дят мимо сере­ди­ны тра­ге­дии.

А он спро­сил за всех нас то, чего не спро­сить рус­ский чело­век не мог. Это были вопро­сы не част­но­го чело­ве­ка, как и сам Тол­стой не был част­ным чело­ве­ком. Это было «пору­че­ние нации», все­гда нахо­див­шей­ся с Богом в осо­бен­но тес­ных до дер­зо­сти отно­ше­ни­ях. Язы­че­ская наша при­ро­да была и есть так силь­на, что кри­ки наших пред­ков, мечу­щих­ся по бере­гам Дне­пра с при­зы­вом «Выды­бай, Перуне!» еще не смолк­ли в наших ушах.

Мы неиз­беж­но долж­ны были доспро­сить при­ня­тое гото­вым хри­сти­ан­ство до самых исто­ков, и нам не мино­вать было ни Вет­хо­го Заве­та, ни гре­че­ской мыс­ли, хотя бы в сокра­щен­ном кур­се и «рус­ском пере­во­де», к како­му и тяго­тел Лев Нико­ла­е­вич. Вот он и напи­сал соб­ствен­ный «Вет­хий Завет» и оста­но­вил­ся в готов­но­сти при­нять Новый.

На поро­ге смер­ти дошел до той немо­ты, при кото­рой сло­во бес­силь­но, когда начи­на­ет­ся вера в сво­ем выс­шем, не опре­де­ли­мом поня­ти­ем суще­стве и вот звал, звал оптин­цев, что­бы…

Но нам уже не узнать это­го «что­бы», пото­му что свя­той (теперь уже свя­той) отец Вар­со­но­фий не был допу­щен бли­жай­шей и род­ней­шей Алек­сан­дрой Львов­ной, кото­рая потом горь­ко мучи­лась сво­ей виной.

Зна­ме­на­тель­но, конеч­но, и то, что Синод отлу­чил Тол­сто­го имен­но на поро­ге наше­го века, в нача­ле 1901 года. И наби­ра­ю­щий само­до­воль­ство век не раз­гля­дел насто­я­щей зна­чи­мо­сти это­го собы­тия, во мно­гом опре­де­лив­ше­го даль­ней­шую исто­рию род­но­го созна­ния. Ведь уже тогда было вид­но, что люди, столк­нув­ши­е­ся вокруг «Опре­де­ле­ния», каза­лось, при­над­ле­жа­ли раз­ным наро­дам, у кото­рых не было ни общей тра­ди­ции, ни веры –​так мы уже без­на­деж­но раз­де­ли­лись тогда.

Тол­стой спра­вед­ли­во гово­рил в сво­ем «Отве­те на поста­нов­ле­ние Сино­да», что «почти все обра­зо­ван­ные люди раз­де­ля­ют неве­рие» в Цер­ковь и дог­ма­ты. Ско­ро «обра­зо­ван­ные люди» дока­жут это тре­мя рево­лю­ци­я­ми и устро­е­ни­ем госу­дар­ства без сму­ща­ю­щей их Церк­ви. И это они, эти люди, при­вет­ство­ва­ли Тол­сто­го после отлу­че­ния как героя в адре­сах, пись­мах, даже подар­ках. Дру­гая часть нации с гне­вом отвер­ну­лась от писа­те­ля, кроя его послед­ни­ми сло­ва­ми и посы­лая верев­ки, что­бы пове­сил­ся и не сму­щал доб­рых людей.

Хоро­ше­го тут ждать было нечего –​обе сто­ро­ны сто­и­ли друг дру­га, пото­му что одни отпа­ли от Церк­ви, а дру­гие умерт­ви­ли ее в себе и детях вполне язы­че­ской риту­аль­но­стью.

И как же мало нашлось тех, кто вни­ма­тель­но, пол­но­тою серд­ца вслу­шал­ся в про­ис­шед­шее и поста­рал­ся най­ти убе­ди­тель­ные сло­ва для по-​настоящему серьез­но­го диа­ло­га, пото­му что речь-​то шла не о част­ном слу­чае, не о Тол­стом шла, а о глу­бине народ­ной веры. Эти доб­рые, луч­шие чада Церк­ви, нашед­шие необ­хо­ди­мым напи­сать Тол­сто­му после «Опре­де­ле­ния» и его «Отве­та» с досто­ин­ством, сдер­жан­но­стью, дей­стви­тель­ной любо­вью (М. А. Ново­се­лов, кре­ще­ный еврей И.Р., мит­ро­по­лит Санкт-​петербургский Анто­ний Вад­ков­ский) гово­ри­ли с ним, как веру­ю­щие с веру­ю­щим, но наро­чи­то оста­вив­шим веру, отка­зав­шим­ся от нее для гор­до­сти свое­воль­но­го уче­ния. И кори­ли, что вот умом все­го хочет достиг­нуть, тогда как вера бла­го­дат­но дает­ся таин­ством Кре­ще­ния. И вот тут-​то явля­ет­ся еще один отте­нок темы, опять же необы­чай­но важ­ный имен­но сего­дня. Дает­ся ли дей­стви­тель­но вера при Кре­ще­нии? Во вся­ком слу­чае всем ли? Поче­му древ­ние хри­сти­ане не торо­пи­лись с этим актом и поче­му Литур­гия упря­мо хра­нит напо­ми­на­ние об этом воз­гла­сом «Огла­шен­ные, изы­ди­те!»? А никто при этом и не поше­ве­лит­ся –​ни вооб­ще некре­ще­ные, ни соби­ра­ю­щи­е­ся кре­стить­ся. Муд­рее, зна­чит, была древ­няя цер­ковь, пред­по­ла­гая вот тако­го Тол­сто­го, кото­рый после Кре­ще­ния будет спра­ши­вать толь­ко боль­ше и не оста­но­вит­ся до послед­не­го.

Поче­му он так страст­но про­сил разъ­яс­нить ему исти­ны сло­ва­ми, раз они писа­ны сло­ва­ми. И ждал, ждал диа­ло­га.

Бла­го­дать не про­ли­лась ни в Кре­ще­нии, ни в после­ду­ю­щем исправ­ном гове­нии со все­ми и неукос­ни­тель­ном хра­не­нии постов и обря­дов. Веру при­шлось «брать силой».

Несча­стье его гения, что он был весь в сло­ве. Ведь это и страш­но нако­нец, сколь­ко он писал, не остав­ляя дня без ана­ли­за, без раз­бо­ра и пово­ра­чи­ва­нья во все сто­ро­ны, не дав себе жить. Бед­ный Оле­нин, кото­рый хотел стать Лукаш­кой, но не мог нику­да деть­ся от про­кля­тий разу­ма! Он взял на себя эту муку и про­нес через всю жизнь и на послед­нем поро­ге оста­но­вил­ся перед «арза­мас­ским ужа­сом» Аста­по­ва со страш­ной ясно­стью осо­знав, что «вот конец, и ниче­го!», что весь его «Вет­хий Завет» обще­че­ло­ве­че­ско­го уче­ния не помог ему защи­тить­ся от смер­ти, не дал понять, отче­го так покой­но и бес­страш­но уми­ра­ли кре­стьяне.

Сего­дня всем немыс­ли­мым опы­том без­ре­ли­ги­оз­ной жиз­ни мы пони­ма­ем, что ниче­го слу­чай­но­го в исто­рии не быва­ет, что она извест­на на небе­сах до послед­не­го дви­же­ния и не оста­нов­ле­на даже в самом страш­ном, пото­му что чело­ве­ка нель­зя научить ина­че. Рус­ско­го чело­ве­ка –​тем более. Вот и Тол­сто­го кори­ли, что он под­твер­жда­ет пого­вор­ку «рус­ский гла­зам не верит –​дай пощу­паю». Это было «неве­рие Фомы», зем­но­го здо­ро­во­го чело­ве­ка. Но в неустан­ном этом «щупа­нии» билась насто­я­щая жаж­да веры. Гор­дость гово­рит само­на­де­ян­нее, а тут через стра­ни­цу –​«надо пере­пи­сать», «запу­тал­ся», но он не умел ждать и вслу­ши­вать­ся в ответ, ухо­дил от две­рей рань­ше, чем ему откры­ва­ли –​так гна­ла его кипя­щая, моло­дая, род­ная наша рус­ская жизнь.

Весь его стра­да­тель­ный опыт поис­ка и разо­ча­ро­ва­ния, неустан­но­го вопро­ша­ния и без­от­вет­ствен­но­сти опять сви­де­тель­ству­ет, что не высо­кий евро­пе­ец, поте­ряв­ший счет «дока­за­тель­ством бытия Божия», после кото­рых делал­ся от веры даль­ше и даль­ше, а опять толь­ко рус­ский чело­век мог доспро­сить о хри­сти­ан­стве, о всех нако­пив­ших­ся за сто­ле­тия недо­уме­ни­ях без само­до­воль­ства Э. Рена­на или Д. Штра­у­са, не голым умо­зре­ни­ем, а непре­мен­ным пере­ве­де­ни­ем в прак­ти­ку жиз­ни, что так изму­чи­ло и его, и близ­ких, пото­му что то, чего он искал, тоже было «не от мира сего» и он тоже закон­чил кре­стом, кото­рый раз­да­вил его без Вос­кре­се­ния. И я вполне пони­маю про­то­и­е­рея о.Василия Зень­ков­ско­го, утвер­ждав­ше­го в Тол­стом «искрен­нюю при­вер­жен­ность Хри­сту», и М.О. Мень­ши­ко­ва, кото­рый гово­рил для нынеш­не­го, а тем более для тогдаш­не­го цер­ков­но­го слу­ха и вовсе «дикие вещи», урав­ни­вая в зна­че­нии для Рос­сии двух доро­гих сверст­ни­ков, раз­де­лив­ших рус­скую паст­ву –​отца Иоан­на Крон­штад­ско­го и Льва Тол­сто­го, как све­тиль­ни­ков одной по-​разному одним рус­ским чело­ве­ком уви­ден­ной веры. Мень­ши­ко­ву тогда очень (и, навер­ное, спра­вед­ли­во) попа­ло от архи­епи­ско­па Нико­на (Рож­де­ствен­ско­го).

И сей­час, буде он повто­рил бы, попа­ло не мень­ше. Но, навер­но, быва­ют мгно­ве­ния, когда тьма, перед кото­рой Тол­стой оста­но­вил­ся, сво­им осте­ре­же­ни­ем дела­ет столь­ко же, сколь­ко свет –​при­зы­ва­ни­ем.

Да нет, не так –​не тьма это, не тьма, а имен­но голос, отве­ча­ю­щий Богу в пол­но­те чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства, ищу­щий при­нять Его не из стра­ха и иска­тель­ства посмерт­но­го воз­да­я­ния, а с радост­ной сво­бо­дой «сора­бот­ни­ка». И ведь есть, есть это в рус­ском, рас­ки­ди­стом, род­ном про­сто­ром рож­ден­ном чело­ве­ке!

Смерть оста­но­ви­ла его на зна­ке вопро­са. Бунин пред­по­ла­гал, что допу­сти к нему отца Вар­со­но­фия, мы услы­ша­ли бы все раз­ре­ша­ю­щее и при­ми­ря­ю­щее сло­во. И вот недав­но епи­скоп Васи­лий Родзян­ко, испо­ве­до­вав­ший неко­гда на смерт­ном одре Алек­сан­дру Львов­ну, сто­яв­шую тогда на аста­пов­ском поро­ге, тоже скло­ня­ет­ся к тому, что Тол­стой готов был к при­ми­ре­нию с Цер­ко­вью. Но, увы, все кон­чи­лось как кон­чи­лось.

А все-​таки, все-​таки «Опре­де­ле­ние» –​несо­мнен­но спра­вед­ли­вое и есте­ствен­ное на тот час –​было не точ­кой, а толь­ко нача­лом дол­го­го пути. Оно раз­бу­ди­ло дре­мав­шее рус­ское бого­сло­вие. И не этот ли зака­ли­ва­ю­щий опыт поз­во­лил вско­ре моло­дым чита­те­лям Тол­сто­го вер­нее услы­шать пол­но­ту Церк­ви и явить миро­вой, уже ослаб­лен­ной рели­ги­оз­ной мыс­ли чудо рус­ской рели­ги­оз­ной фило­со­фии.

Она не успе­ла стать «дела­ни­ем», насиль­ствен­но обо­рван­ная на полу­сло­ве изгна­ни­ем, лаге­рем, пря­мым уни­что­же­ни­ем. И не раз­ре­ши­ла «про­бле­му Тол­сто­го» –​зано­за оста­лась не выну­та.

Отто­го и сего­дня на цыпоч­ках мимо этой не дого­во­рен­ной темы не прой­дешь. Само собой ниче­го не раз­ре­шит­ся.

Тол­стой про­дол­жа­ет спра­ши­вать по пору­че­нию наше­го духа, и кни­ги его все выхо­дят в учи­тель­ных сери­ях вме­сте с Торо, Ган­ди, Эмер­со­ном, и зна­чит, и Церк­ви надо под­по­я­сы­вать­ся для дол­го­го пути и про­дол­же­ния глав­но­го раз­го­во­ра о месте чело­ве­ка «в мире сем». Тем более, что луч­шие люди Рос­сии все­гда моли­лись за Тол­сто­го и, по сви­де­тель­ству епи­ско­па Васи­лия Родзян­ко, дела­ют это и сей­час. И как бы хоро­шо услы­шать при­зыв это­го вос­пи­тан­ни­ка мит­ро­по­ли­та Анто­ния Хра­по­виц­ко­го и раз­де­лить его убеж­де­ние: «За Тол­сто­го нуж­но молить­ся, а не про­кли­нать его. Свя­тые отцы гово­рят: «Люби греш­ни­ка, но нена­видь грех его». К сожа­ле­нию, наши сего­дняш­ние стар­цы не все­гда могут отли­чить одно от дру­го­го». Мы же, греш­ные, раз­ли­ча­ем это и еще мень­ше. И отто­го рус­ское серд­це не зажи­ва­ет.

Фото — pixabay.com