Светлана Гольдман. Песни в темноте

СВЕТЛАНА ГОЛЬДМАН
Роди­лась в сто­ли­це Алтай­ско­го края — Бар­нау­ле.
Поэ­ти­че­ские под­бор­ки выхо­ди­ли в лите­ра­тур­ном аль­ма­на­хе «Лик­без», в аль­ма­на­хе рус­ской поэ­зии и про­зы «Лите­ра­тур­ный овер­лок», на «45 парал­ле­ли», в жур­на­ле «Алтай» и в дру­гих изда­ни­ях. Автор тек­стов песен раз­ных ком­по­зи­то­ров и испол­ни­те­лей. Член ред­кол­ле­гии Бюро Посты­ше­ва. Живёт в Ново­си­бир­ске.

* * *

Холод­ной тенью зимы яви­лась вес­на…
В ней север и юг оди­на­ко­во замер­за­ли.
И души наши застря­ли в зер­каль­ном зале,
Чтоб отра­жать­ся в дав­но при­снив­ших­ся снах.
О, эти сны, горя­чие, как песок
На пля­жах Элла­ды под пят­ка­ми Одис­сея…
А пись­ма неот­прав­лен­ные висе­ли,
И тле­ли вос­по­ми­на­ния меж­ду строк.
И месяц казал­ся годом, а веч­ность днём,
Когда рас­хо­ди­лись швы на пла­щах иллю­зий,
И рай сиял, и ад полы­хал огнём,
И пре­да­ва­ли, и уми­ра­ли люди,
Что были гор­ше прав­ды и сла­ще лжи,
Или наобо­рот, что уже неваж­но.
Пусть ветер апре­ля вытя­нет боль из жил,
Пусть уне­сёт по тече­нью корабль бумаж­ный
С люби­мы­ми име­на­ми, в кото­рых мы
Себя то теря­ли, то нахо­ди­ли сно­ва.

Най­ди, пере­вод­чик, одно вол­шеб­ное сло­во,
Пере­ве­ди меня с язы­ка зимы.

Видообразование

Как выпла­кать тебя из серд­ца навсе­гда? До немо­ты, до дна, до ато­ма, до квар­ка? Я — рыба, я мол­чу, солё­ная вода мне зали­ва­ет рот, пока судьба-​кухарка мне брю­хо потро­шит, а я мол­чу, мол­чу… Без­зву­чен рыбий крик, и рыбий бог оглох­ший на обла­ке сидит, рас­свет­но­му лучу свой под­став­ляя лик. Я — загнан­ная лошадь. Меня бы при­стре­лить ещё до пере­прав, – и, тяже­ло дыша, я мол­ча выгну шею, чтоб всад­ни­ка сва­лить. И, смер­тью смерть поправ, взле­тит моя душа. Я всё забыть сумею, оста­вив поза­ди под­поль­ный этот ринг, нерав­ный этот бой, жесто­кий и корот­кий. И стих­нет боль в гру­ди, что я зову тобой. Я Yellow Submarine, поте­рян­ная лод­ка, ушед­шая на дно, где рыбы гово­рят на рыбьем язы­ке, но их никто не слы­шит. Без­звуч­ное кино. Немой видео­ряд, где в сжа­том кула­ке я — косточ­ка от виш­ни. Бро­сай меня сме­лей! Я вырас­ту боль­шой, я буду так белеть вес­ной в тво­ей огра­де! А то, что не смог­ла тобой пере­бо­леть
и выпла­кать тебя… Про­сти мне, бога ради.

Кавычки

В кавыч­ках рамы вижу обла­ка,
В них носят­ся вороны-​­истерички.
Дро­жит моя холод­ная рука,
Лома­ют­ся устои и при­выч­ки,

Лома­ет­ся весь мир, в тар­та­ра­ры
Летит и ска­чет, звон­ко гро­мы­хая.
Не чаш­ки бью, нелов­кая такая, —
Я раз­би­ваю судь­бы и миры.

Возь­му тебя в кавыч­ки. Потер­пи.
Не так уж страш­но в них, хотя и тес­но.
Я здесь стою, я знаю это место.
Шути, взды­хай, мол­чи или вопи, —

Но из назва­ния не ухо­ди.
Ты наве­ли­чен, воль­ный, так неволь­но!
И, может быть, лома­ет­ся в гру­ди
Реб­ро твоё послед­нее. И боль­но.

А уте­ше­нья нет. Не в этом суть:
Нена­зван­ным нет места на ков­че­ге.
Зем­ля забу­дет о вче­раш­нем сне­ге.
И ты, кавыч­ки разо­мкнув, забудь

О том, чем жил, каки­ми доро­жил
При­выч­ка­ми, дома­ми и пра­ва­ми…

Тра­ва опять усы­па­на дро­ва­ми,
Кото­рые пус­ка­ют на рас­пил.

Школьное

А жизнь идёт (тще­та, тще­та),
И ско­ро рвать сирень с куста
Дру­го­му для дру­гой.
И ариф­ме­ти­ка про­ста:
Про­лёт чугун­но­го моста —
Цена люб­ви такой.
На гео­мет­рии чер­ти
Ты на отмет­ку до пяти
Тет­ра­эдр и квад­рат,
И в угол заго­няй овал.
Овал ты с дет­ства рисо­вал.
Никто не вино­ват.
Настал лите­ра­ту­ры час.
Нам клас­си­ки пока­жут класс.
С усмеш­кой на лице
Сто­ишь пред ними как дурак,
И видишь — облу­пил­ся лак,
И над­пись на коль­це:
Ужас­ный бес­ко­неч­ный Л Ю Б.
Зме­и­ные изги­бы губ.
Всем скуч­но. Но в кон­це
кон­цов — ура, — зве­нит зво­нок!
Забу­дет­ся любой урок.
А ну-​ка, не шалить!

Бери порт­фель, пошли домой.
Ты тоже веч­но будешь мой,
И сайт пора­ва­лить
Ты нико­гда не откры­вай.
Купи биле­тик на трам­вай,
Чтоб цифер­ки сошлись.
Не жуй без­вкус­ный уго­лок…

В трам­вае отклю­чи­ли ток,
Как отклю­ча­ют жизнь.

Орфей оглянулся

Орфей огля­нул­ся. И нет боль­ше смыс­ла ни в чём.
Побе­ги из ада дав­но пре­вра­ти­лись в кам­бэки.
И месяц — нечи­щен­ной медью за левым пле­чом,
И ночь запол­за­ет зме­ёй под при­кры­тые веки.
И холод, такой омер­зи­тель­ный холод в аду.
Рас­цвет­шие ябло­ни снеж­ной искрят белиз­ною.
А там, навер­ху, это всё назы­ва­ют вес­ною,
И мают­ся в мае в горя­чем любов­ном бре­ду.
Орфей огля­нул­ся. О, участь немых Эври­дик:
Внут­ри раз­ры­ва­ясь от жаж­ды запрет­но­го кри­ка,
Смот­реть ему вслед, и без­звуч­но шеп­тать: «Ухо­ди.»
И думать: « Вер­нись, посмот­ри ещё раз!»…
Эври­ди­ка,
Орфей огля­нул­ся. Мгно­ве­ние. Глюк или клик:
Но память сти­ра­ет­ся. Всё, — даже смерть, — пустое.

Он зна­ет сто тысяч болт­ли­вых и злых Эври­дик.
И ни одна из них пес­ни его не сто­ит.

Парус

Беле­ет парус. И белый-​белый
жас­мин летит на твою рубаш­ку.
И на асфаль­те — сер­деч­ко мелом.
(Совсем косое, и под­пись — «Маша»).
И ищет бури всё то, что в душах
от несво­бо­ды под­спуд­но тле­ет.
Како­му бесу в реб­ре он нужен,
тот парус, что вда­ле­ке беле­ет?

Ты пом­нишь ночи, те, в Ленин­гра­де,
где в под­дав­ки игра­ли с судь­бою?
Твой белый ворот в моей пома­де,
я рас­ка­лён­ной тво­ей любо­вью
обо­жже­на, как деколь и гли­на
в печи горя­чей (Я так кра­си­ва).
И губы сла­ще спе­лой мали­ны,
и отры­вать­ся невы­но­си­мо.

И белый день не при­но­сит сна нам,
и кофе в белом фар­фо­ре сты­нет.
В колон­ках раз­го­ня­ет цуна­ми
тяжё­лый рок. На диване синем,
скри­пу­чем, жёст­ком, как ялик, узком,
От сча­стья боль­но (Будет боль­нее).
Всё это зна­чит — любить по-​русски.
Мы по-​другому и не уме­ем.

Вды­хай с волос моих дым­ный мускус,
смот­ри, как пух зава­лил аллеи.
А боль — не искус, она — искус­ство.
А парус про­сто себе беле­ет.

* * *

А за что там любят дру­гих, я не знаю. Зато мог­ла
я лег­ко бы сей­час назвать два десят­ка вес­ких при­чин,
поче­му, уви­дев тебя, не раз­ду­мы­вая, ушла
от таких рас­пре­крас­ных и без­на­дёж­но зем­ных муж­чин.

Я люб­лю тебя ни за что. Я смот­рю, у окош­ка стоя,
как взмах­нув полою паль­то, ты взмы­ва­ешь в небо седь­мое.

Песни в темноте

Всё это пес­ни в тем­но­те.
Они впи­ва­ют­ся и жалят,
не остав­ляя даже жалость
ко всем, кото­рые «не те».

Всё это пес­ни в тем­но­те
сво­ей люб­ви, сво­ей печа­ли.
А все, кото­рые «не те»,
они не пели, но мол­ча­ли,

так мно­го слов про­из­но­ся
(так мчат­ся по под­зем­ной вет­ке,
по рель­сам сма­зан­ным сколь­зя,
с пустой поро­дой ваго­нет­ки).

Всё это тан­цы наугад,
нао­щупь, за закры­той две­рью,
от невоз­мож­но­сти пове­рить
до «сам обма­ны­вать­ся рад».

И эти ноты, эти па —
такая слад­кая отра­ва…
Столк­ну­лись и упа­ли в тра­вы.
А после ска­жут, что судь­ба.

Пружина

Ты мне впо­ру, вро­вень, и всё же — выше.
Твой сталь­ной при­щур цара­па­ет кры­ши,
в плот­но сжа­тых губах — тра­вин­ка вес­ны.
Мы не влюб­ле­ны, —
сжа­ты, скру­че­ны в золо­тую пру­жи­ну!

Даже стран­но, как мы оста­лись живы?

Все вопро­сы в себе содер­жат отве­ты,
как сен­тябрь содер­жит
в начин­ке лето.
Поло­ви­на ночи и чет­верть дня, —
вот и нет меня.

Но не будем о груст­ном. Пока мы живы,
нас заво­дит золо­тая
пру­жи­на.

И тра­вин­ка в губах, и пах­нет вес­ной,
и ты — надо мной.

Страшная сказка о весне

1
Видишь, зай­чик сол­неч­ный на стене?
Повер­ну­ли зер­каль­це — был и нет.
Не от сча­стья кру­жит­ся голо­ва:
то взо­шла под окна­ми трын-​трава.
В небе чёр­ным обла­ком воро­ньё.
Чьё‑то серд­це про­кля­то. Не моё?

2
В мар­те снег да снег кру­гом. (Ох, Сибирь!) —
Как же ты Сне­гу­роч­ку полю­бил?
Прыг­нет через пла­мя, и нет Сне­гу­роч­ки.
Не пус­кай на ули­цу дуроч­ку.
Ей бы толь­ко таять, ночей не спать,
побе­жать навстре­чу, к гру­ди при­пасть.
Прячь свой лик, Яри­ло, свои лучи.
— Заску­ча­ла, милая?.. — про­шеп­чи.
Лель — то дело про­шлое, сон про­стой.
Бре­дят дев­ки вёс­на­ми о пустом.
Всё такое ясное на све­ту.
Откры­вай, пре­крас­ная.
Тук. Тук. Тук.
Девок слё­зы — песен­ки, вой — у баб.
Поми­рать, так весе­ло!
Как. Кап. Кап…

Вёсельное

Полог неба сер и дыряв насквозь.
Если в лод­ку сел — знай себе гре­би.
Пусть любовь при­шла, как незва­ный гость, —
помя­ни татар, да люби. Люби
вопре­ки все­му. Вопре­ки судь­бе
(за сте­ной жене/​мужу, как сте­на).
Посмот­ри в гла­за само­му себе
и ответь за всё. Крас­ная цена
жиз­ни — пята­чок, если без неё,
если без него — в омут с голо­вой.
Полог неба сер, и за око­ём
месяц сунул рог выщерб­лен­ный свой.
А вес­ною лёд — ржа­вая вода.
А вес­ною всё — божия роса.
Лодоч­ка плы­вёт… А спро­си, куда?
Пря­мо в небе­са — Гос­по­ду в гла­за.

Плач по Ярославне

«Полечю зег­зи­цию по Дуна­е­ви, омо­чу дебрян рукав в Кая­ле реце, утру кня­зю кро­ва­вые раны…»

Пла­чет по кня­зю услов­ная Яро­слав­на
где‑то в Путив­ле, под Кур­ском или в Сиби­ри
(Гугл пока­жет). Эти пес­ни о глав­ном
пели все, кто любил и кого люби­ли.
Пла­чет и уби­ва­ет вре­мя в смарт­фоне.
(И лицо не спа­сёшь ника­кой шане­лью).
Князь на щите ей видит­ся под шине­лью.
Или под шубой куньей от боли сто­нет?
Стаи жаля­щих пчёл — пустых сооб­ще­ний,
ников бес­плот­ных или вол­ков голод­ных
в топе тол­пят­ся, как в Пре­ис­под­ней тени,
ломят­ся сети от кося­ков народ­ных.
И никто не рас­ска­жет, что ста­лось с кня­зем,
кро­вью истёк ли, выжи­вет ли, при­е­дет…
Каж­дый отфо­то­шоп­лен­но без­об­ра­зен,
Мир духов­но бога­тый гре­хов­но беден,
пуст и сир. Не вид­но ни зги. Не слыш­но
ни голуб­ки, ни кор­шу­на над сте­ною.

Это всё слу­чить­ся мог­ло со мною.
Сла­ва Богу, что ты мне с утра напи­шешь.