More

    Светлана Гольдман. Песни в темноте

    Светлана Гольдман

    СВЕТЛАНА ГОЛЬДМАН
    Родилась в столице Алтайского края — Барнауле.
    Поэтические подборки выходили в литературном альманахе «Ликбез», в альманахе русской поэзии и прозы «Литературный оверлок», на «45 параллели», в журнале «Алтай» и в других изданиях. Автор текстов песен разных композиторов и исполнителей. Член редколлегии Бюро Постышева. Живёт в Новосибирске.

     

     

    * * *

    Холодной тенью зимы явилась весна…
    В ней север и юг одинаково замерзали.
    И души наши застряли в зеркальном зале,
    Чтоб отражаться в давно приснившихся снах.
    О, эти сны, горячие, как песок
    На пляжах Эллады под пятками Одиссея…
    А письма неотправленные висели,
    И тлели воспоминания между строк.
    И месяц казался годом, а вечность днём,
    Когда расходились швы на плащах иллюзий,
    И рай сиял, и ад полыхал огнём,
    И предавали, и умирали люди,
    Что были горше правды и слаще лжи,
    Или наоборот, что уже неважно.
    Пусть ветер апреля вытянет боль из жил,
    Пусть унесёт по теченью корабль бумажный
    С любимыми именами, в которых мы
    Себя то теряли, то находили снова.

    Найди, переводчик, одно волшебное слово,
    Переведи меня с языка зимы.

     

    Видообразование

    Как выплакать тебя из сердца навсегда? До немоты, до дна, до атома, до кварка? Я — рыба, я молчу, солёная вода мне заливает рот, пока судьба-кухарка мне брюхо потрошит, а я молчу, молчу… Беззвучен рыбий крик, и рыбий бог оглохший на облаке сидит, рассветному лучу свой подставляя лик. Я — загнанная лошадь. Меня бы пристрелить ещё до переправ, – и, тяжело дыша, я молча выгну шею, чтоб всадника свалить. И, смертью смерть поправ, взлетит моя душа. Я всё забыть сумею, оставив позади подпольный этот ринг, неравный этот бой, жестокий и короткий. И стихнет боль в груди, что я зову тобой. Я Yellow Submarine, потерянная лодка, ушедшая на дно, где рыбы говорят на рыбьем языке, но их никто не слышит. Беззвучное кино. Немой видеоряд, где в сжатом кулаке я — косточка от вишни. Бросай меня смелей! Я вырасту большой, я буду так белеть весной в твоей ограде! А то, что не смогла тобой переболеть
    и выплакать тебя… Прости мне, бога ради.

     

    Кавычки

    В кавычках рамы вижу облака,
    В них носятся вороны-­истерички.
    Дрожит моя холодная рука,
    Ломаются устои и привычки,

    Ломается весь мир, в тартарары
    Летит и скачет, звонко громыхая.
    Не чашки бью, неловкая такая, —
    Я разбиваю судьбы и миры.

    Возьму тебя в кавычки. Потерпи.
    Не так уж страшно в них, хотя и тесно.
    Я здесь стою, я знаю это место.
    Шути, вздыхай, молчи или вопи, —

    Но из названия не уходи.
    Ты навеличен, вольный, так невольно!
    И, может быть, ломается в груди
    Ребро твоё последнее. И больно.

    А утешенья нет. Не в этом суть:
    Неназванным нет места на ковчеге.
    Земля забудет о вчерашнем снеге.
    И ты, кавычки разомкнув, забудь

    О том, чем жил, какими дорожил
    Привычками, домами и правами…

    Трава опять усыпана дровами,
    Которые пускают на распил.

     

    Школьное

    А жизнь идёт (тщета, тщета),
    И скоро рвать сирень с куста
    Другому для другой.
    И арифметика проста:
    Пролёт чугунного моста —
    Цена любви такой.
    На геометрии черти
    Ты на отметку до пяти
    Тетраэдр и квадрат,
    И в угол загоняй овал.
    Овал ты с детства рисовал.
    Никто не виноват.
    Настал литературы час.
    Нам классики покажут класс.
    С усмешкой на лице
    Стоишь пред ними как дурак,
    И видишь — облупился лак,
    И надпись на кольце:
    Ужасный бесконечный Л Ю Б.
    Змеиные изгибы губ.
    Всем скучно. Но в конце
    концов — ура, — звенит звонок!
    Забудется любой урок.
    А ну-ка, не шалить!

    Бери портфель, пошли домой.
    Ты тоже вечно будешь мой,
    И сайт поравалить
    Ты никогда не открывай.
    Купи билетик на трамвай,
    Чтоб циферки сошлись.
    Не жуй безвкусный уголок…

    В трамвае отключили ток,
    Как отключают жизнь.
    Школьные карандаши

     

    Орфей оглянулся

    Орфей оглянулся. И нет больше смысла ни в чём.
    Побеги из ада давно превратились в камбэки.
    И месяц — нечищенной медью за левым плечом,
    И ночь заползает змеёй под прикрытые веки.
    И холод, такой омерзительный холод в аду.
    Расцветшие яблони снежной искрят белизною.
    А там, наверху, это всё называют весною,
    И маются в мае в горячем любовном бреду.
    Орфей оглянулся. О, участь немых Эвридик:
    Внутри разрываясь от жажды запретного крика,
    Смотреть ему вслед, и беззвучно шептать: «Уходи.»
    И думать: « Вернись, посмотри ещё раз!»…
    Эвридика,
    Орфей оглянулся. Мгновение. Глюк или клик:
    Но память стирается. Всё, — даже смерть, — пустое.

    Он знает сто тысяч болтливых и злых Эвридик.
    И ни одна из них песни его не стоит.

     

    Парус

    Белеет парус. И белый-белый
    жасмин летит на твою рубашку.
    И на асфальте — сердечко мелом.
    (Совсем косое, и подпись — «Маша»).
    И ищет бури всё то, что в душах
    от несвободы подспудно тлеет.
    Какому бесу в ребре он нужен,
    тот парус, что вдалеке белеет?

    Ты помнишь ночи, те, в Ленинграде,
    где в поддавки играли с судьбою?
    Твой белый ворот в моей помаде,
    я раскалённой твоей любовью
    обожжена, как деколь и глина
    в печи горячей (Я так красива).
    И губы слаще спелой малины,
    и отрываться невыносимо.

    И белый день не приносит сна нам,
    и кофе в белом фарфоре стынет.
    В колонках разгоняет цунами
    тяжёлый рок. На диване синем,
    скрипучем, жёстком, как ялик, узком,
    От счастья больно (Будет больнее).
    Всё это значит — любить по-русски.
    Мы по-другому и не умеем.

    Вдыхай с волос моих дымный мускус,
    смотри, как пух завалил аллеи.
    А боль — не искус, она — искусство.
    А парус просто себе белеет.

     

    * * *

    А за что там любят других, я не знаю. Зато могла
    я легко бы сейчас назвать два десятка веских причин,
    почему, увидев тебя, не раздумывая, ушла
    от таких распрекрасных и безнадёжно земных мужчин.

    Я люблю тебя ни за что. Я смотрю, у окошка стоя,
    как взмахнув полою пальто, ты взмываешь в небо седьмое.

     

    Песни в темноте

    Всё это песни в темноте.
    Они впиваются и жалят,
    не оставляя даже жалость
    ко всем, которые «не те».

    Всё это песни в темноте
    своей любви, своей печали.
    А все, которые «не те»,
    они не пели, но молчали,

    так много слов произнося
    (так мчатся по подземной ветке,
    по рельсам смазанным скользя,
    с пустой породой вагонетки).

    Всё это танцы наугад,
    наощупь, за закрытой дверью,
    от невозможности поверить
    до «сам обманываться рад».

    И эти ноты, эти па —
    такая сладкая отрава…
    Столкнулись и упали в травы.
    А после скажут, что судьба.
    Свет

     

    Пружина

    Ты мне впору, вровень, и всё же — выше.
    Твой стальной прищур царапает крыши,
    в плотно сжатых губах — травинка весны.
    Мы не влюблены, —
    сжаты, скручены в золотую пружину!

    Даже странно, как мы остались живы?

    Все вопросы в себе содержат ответы,
    как сентябрь содержит
    в начинке лето.
    Половина ночи и четверть дня, —
    вот и нет меня.

    Но не будем о грустном. Пока мы живы,
    нас заводит золотая
    пружина.

    И травинка в губах, и пахнет весной,
    и ты — надо мной.

     

    Страшная сказка о весне

    1
    Видишь, зайчик солнечный на стене?
    Повернули зеркальце — был и нет.
    Не от счастья кружится голова:
    то взошла под окнами трын-трава.
    В небе чёрным облаком вороньё.
    Чьё‑то сердце проклято. Не моё?

    2
    В марте снег да снег кругом. (Ох, Сибирь!) —
    Как же ты Снегурочку полюбил?
    Прыгнет через пламя, и нет Снегурочки.
    Не пускай на улицу дурочку.
    Ей бы только таять, ночей не спать,
    побежать навстречу, к груди припасть.
    Прячь свой лик, Ярило, свои лучи.
    — Заскучала, милая?.. — прошепчи.
    Лель — то дело прошлое, сон простой.
    Бредят девки вёснами о пустом.
    Всё такое ясное на свету.
    Открывай, прекрасная.
    Тук. Тук. Тук.
    Девок слёзы — песенки, вой — у баб.
    Помирать, так весело!
    Как. Кап. Кап…

     

    Вёсельное

    Полог неба сер и дыряв насквозь.
    Если в лодку сел — знай себе греби.
    Пусть любовь пришла, как незваный гость, —
    помяни татар, да люби. Люби
    вопреки всему. Вопреки судьбе
    (за стеной жене/мужу, как стена).
    Посмотри в глаза самому себе
    и ответь за всё. Красная цена
    жизни — пятачок, если без неё,
    если без него — в омут с головой.
    Полог неба сер, и за окоём
    месяц сунул рог выщербленный свой.
    А весною лёд — ржавая вода.
    А весною всё — божия роса.
    Лодочка плывёт… А спроси, куда?
    Прямо в небеса — Господу в глаза.

     

    Плач по Ярославне

    «Полечю зегзицию по Дунаеви, омочу дебрян рукав в Каяле реце, утру князю кровавые раны…»

    Плачет по князю условная Ярославна
    где‑то в Путивле, под Курском или в Сибири
    (Гугл покажет). Эти песни о главном
    пели все, кто любил и кого любили.
    Плачет и убивает время в смартфоне.
    (И лицо не спасёшь никакой шанелью).
    Князь на щите ей видится под шинелью.
    Или под шубой куньей от боли стонет?
    Стаи жалящих пчёл — пустых сообщений,
    ников бесплотных или волков голодных
    в топе толпятся, как в Преисподней тени,
    ломятся сети от косяков народных.
    И никто не расскажет, что сталось с князем,
    кровью истёк ли, выживет ли, приедет…
    Каждый отфотошопленно безобразен,
    Мир духовно богатый греховно беден,
    пуст и сир. Не видно ни зги. Не слышно
    ни голубки, ни коршуна над стеною.

    Это всё случиться могло со мною.
    Слава Богу, что ты мне с утра напишешь.

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    двадцать + 20 =

    Выбор читателей