More

    Владимир Берязев. В это уверую

    Владимир Берязев. По пологой дуге огибаю Байкал

    ВЛАДИМИР БЕРЯЗЕВ
    Родился в городе Прокопьевске в 1959 году. Окончил Литературный институт им. Горького. Работал фининспектором, журналистом. С 1990 по 1997 гг. был директором издательства «Мангазея» и составителем одноименного литературного альманаха. С 1997 по март 2000 являлся председателем правления Новосибирской писательской организации. С 1998 по 2014 г.г. был директором и главным редактором журнала «Сибирские огни». Автор восьми поэтических сборников. Публиковался во многих журналах, альманахах и антологиях России: «Новый мир», «Наш современник», «Москва», «Северная Аврора», «Урал», «Сибирские огни», «Алтай», «Огни Кузбасса», «Дальний Восток», «Сибирь», «Рубеж» и других. В последние годы широко публикуется вне России: «Зарубежные записки», «Крещатик», Германия; «Новое русское слово», Нью-Йорк, 2004, «Би-би-си», передача Севы Новгородцева, 2004; «Немига», Минск, 2004 и 2005; «Дикое поле», Украина, 2005; «Простор» и журнал «Аманат» (Казахстан). Стихи Берязева входят в школьную хрестоматию «Шедевры русской поэзии второй половины XX-го века». Член русского ПЕН-центра. Живёт в Новосибирске.

     

     

    * * *

    Глухою ночью вьюга разгуляется,
    Меня разбудит ставен перестук.
    Былая боль проснётся и уляжется.
    А сон нейдёт. И слышно за версту,
    Как поезда на станции аукают,
    Как сотрясает землю товарняк…
    А сон нейдёт…
    И горестной наукою
    Встает за мною прошлое. И мрак,
    И поздний стыд — томительно весомы.
    Вон, вдоль степи, стальные провода
    Поют о том, как жарко и бессонно
    Горят в снегах большие города.
    Мой век простой, ты на две трети убыл.
    Я стал другим — и ладно, не беда.
    Спасибо хоть за то, что надоумил
    Понять, как беззащитна красота
    Родной земли… и жаждет воплощенья
    Глухая степь, бессвязностью дыша…
    Но — встану.
    В снеговом коловращенье,
    Глотнув ночи, охолонёт душа.
    Войду во вьюгу на крыльцо сквозное,
    Зажгу фонарь, подворье озарю.
    Меня обдаст шершавою вознёю
    И колкостью, присущей январю.
    Снег разбежится радостным мерцаньем,
    Запляшет электрической пыльцой.
    А слева тьма,
    И справа,
    И над нами —
    Гудит гудом и дышит с хрипотцой,
    Швыряет снег во двор из-за ограды,
    Сметает с крыши, сверху шлет его…
    Мне, кроме снега,
    Ничего не надо
    От зимней тьмы…
    Не надо ни-че-го.

     

    * * *

    Я шагаю за белой стаей
    По песку ползущих газет.
    Клин гусиный летит в Патайю
    Вслед за чувством грядущих бед.

    Надрываются волны шумом
    И валы в нахрапе идут.
    Тучам реющим и угрюмым
    Чайки тоже кричат беду.

    Ветер рвёт края покрывала
    Кем-то брошенного в песке…
    Света мало и горя мало,
    Дайте горя моей тоске!

    По причала скрипучим плахам
    Выйду в море, где свист и гром:
    Пусть идёт всё, что было, прахом,
    Всё, что будет, – горит огнём!..

     

    * * *

    Светлый излом запрокинутых рук,
    Светлых волос восходящие струи,
    Русый рассвет, оживляющий луг —
    В это уверую, с этим умру я…

    Там, где лежим голова к голове,
    Где созревает роса по полянам,
    В птичьем — космическом — молекулярном
    Звоне плыву по туманной траве,
    Зная — сиянья не застит быльё!
    Вот и спасение,
    Вот и свобода…

    Вновь погружаюсь, не знающий брода,
    В волнами ставшее тело твоё!..

     

    * * *

    Мне горше горя и греха
    То воздаяние земное —
    Что влагу трепета и зноя
    Не вместят старые меха!..

    Я скуп, как тот лукавый жрец,
    Что пламень уподобя камню,
    Усердно молится богам, но
    Не верит в жертвенность сердец.

    А ты без памяти щедра,
    Ты без изъяна терпелива,
    Смиренна, но не сиротлива —
    Сиренью росною с утра.

    Какою, Господи, ценой!..
    Какой?.. не ведаю какою
    Я заплачу за век покою,
    За пламя, ставшее виной.
    Тот камень — накрепко со мной…
    Сирень

     

    * * *

    О, этот миг — на острие, на грани!
    Миг перемирия меж снегом и весной,
    Миг сонных изб,
    Миг сумерек рассветных,
    Когда лежит снежинка на плече
    В задумчивости: таять иль не таять.
    И время спит,
    И кажется тогда,
    Что капля, оторвавшись от сосульки,
    Не долетит вовеки до земли,
    И губы, что трепещут в полувздохе,
    Не смогут окунуться в поцелуй,
    Преодолеть не в силах бесконечность.
    Тогда-то наступает тишина…
    И в воздухе, пронизанном туманом,
    Нам слышно, как шуршит по трубам дым,
    Как воробьи под старою застрехой
    Спросонья чистят пёрышки свои,
    Как крови шарики
    Испуганной толпою
    Бегут в артериях
    И трутся друг о друга…
    О, этот миг…

     

    Мэйл от сына Ивана

    Пишу без проволочек. Ты мне снился…
    В прощённом воскресенье уместился
    Сон, будто наш прогулочный маршрут
    По городу, по Энску… За тобою
    Брели мы всею нашею семьёю,
    И путь казался весел, а не крут.

    Ты заходил в места, как птица в клетку,
    И забирал то ручку, то салфетку,
    Где дух твой обитал от прежних лет.
    Но следом, с тараканьей стаи тщаньем,
    Пространство занимали городчане
    И будто бы гасили твой билет…

    Входили, заполняли, вытесняли,
    В глаза не глядя, образы роняли
    И мебель выносили во дворы.
    Ни здравствуй, ни прощай! Как будто зная,
    Что ты уходишь. Что стезя иная
    Тебя уже ведёт от сей поры.

    Так суетливо, холодно и странно
    То племя копошилось у прорана
    В какое-то неведомое тло.
    Но то-то страх! — заброшенная залежь
    Судьбы лежит, а ты не исчезаешь,
    Лишь от улыбки — грустно и светло.

    Лишь закружились офисы и лица,
    Как будто собираясь испариться,
    А ты смеялся, выйдя на проспект,
    Где в «Делике» друзья согрели место.
    Братанье… Да предчувствие отъезда…
    Да на афише — «Дерби-Андерлехт».

    В багажник ты закинул сумку лихо
    И произнёс, лишь только стало тихо:
    — Прощайте! Я сегодня — Хейердал.
    Ну, что ли песню! Нас никто не гонит.
    Давайте: то не ветер ветку клонит…
    Споём!..

    А я не смог. И зарыдал…

     

    * * *

    Скажу о Великом почине —
    Про Пушкина в Тогучине,
    Где бабушка-речка Иня,
    Где сердцем сибирского клира —
    Злат-прииски Салаира,
    Да жжёт огнепально родня
    Двуперстием Аввакума…
    Где внучка обходчика кума,
    Настёна, читает стихи
    У бюста поэта златого,
    Где градус застольного Слова —
    Талантом зовут мужики!..

     

    * * *

    На вершине кургана грает горестно вран
    Над костьми великана в окликанье векам.

    Сквозняки по России! ни души, ни огня…
    Только вещая сила подымает меня,

    Только бьётся в ключицы окоём-океан!
    Не беда ли стучится в тот граничный курган?..

    По орлиному горбя два чугунных крыла
    Я взлетаю с надгробья и… была не была!

    Над рекой, над веками… не достать не поспеть
    Ни стрелою, ни камнем, ни врагу, ни судьбе.

     

    * * *

    …И птичья тень мелькнула по плечу.
    Крик оборвался, небеса заполня.
    Кто знает, может, также улечу
    В высокий холод праздничного полдня.

    И лёгкий смерчик тень мою вскурит.
    И закружится перышко воронье…
    Я не был ни глухим, ни посторонним,
    Хотя за то ничто не говорит.

    Пусть превратится в облако перо,
    И, свет вечерний хлопьями подъемля,
    Растает… в порубежии миров,
    Последней плотью обнимая Землю…

     

    * * *

    Жизни холстина разорвана…
    Старой портянкой
    Смотрится прежнее белое поле судьбы.
    Только душа моя, страждущей самаритянкой,
    Чудо лелеет у крайней своей городьбы.

    Ждёт не дождётся, покуда стучит ретивое,
    Влаги нетленной, причастного хлеба-вина:
    — Ты в духе-истине слышала Слово живое,
    Значит навек и беспошлинно утолена!..

     

    На переправе

    Облака ледоходно-небесной
    Череды — чередой
    Всё плывут сине-ветренной бездной
    Над водой, над водой.

    С думой вечной, с тоскою сердечной,
    Взором долгим ли ты
    Всё следишь этот ход бесконечный
    У паромной черты?..

     

    * * *

    Прилетали сороки,
    Обседали пороги
    Стрекотаньем и гиком
    В хлопотанье великом.

    Лики памяти строги…
    Но, в конечном итоге,
    Мои старые дроги —
    У истока дороги.

    Я судьбы перемоги
    Вопрошаю во Боге…
    Всё шепчу эти слоги!..
    Всё шепчу эти слоги!..
    Сорока

     

    * * *

    Было время, слёту и со слуха
    Я запоминал стихи друзей.
    Речь моя, как чудо-повитуха,
    Извлекала радостных ферзей
    На простор игры лиродержавной:
    В битву! — в перекрестье строк и рифм!..

    Зри ж Язык сияюще-стожарный,
    Что непобедим, как Третий Рим.

     

    Подсолнух

    Поверни ко мне голову, покажи свою стать!
    Золотого, весёлого — по повадке видать.

    Был и я зноем ласканный, гордый и заводной,
    Пока баба с салазками не явилась за мной.

    Всё бубнила о прожитом, всё про осень и снег…
    И тебе по-хорошему разверстается век.

    Скажут: вызрело семечко, данке-шён, вэри-гуд!..
    Покивают на времечко и башку отсекут.

     

    * * *

    Когда копал я лунки для рассады,
    Имел в душе поруку Божья Сада,
    Где всё и вся любовию женимо,
    Взлелеяно, тетёшкано, хранимо…

    По кромке чуда, в грядах, ради Бога
    Струилась муравьиная дорога:
    Медведка, паучок, пчелы гнездовье
    Исполнены труда и славословья.

    Полива не забыв, изведав лета,
    Вдыхаю зноя пыл и порох цвета.
    Жду урожай, всё чуждое корчуя,
    Иной судьбы не чая и не чуя.

     

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    шесть − три =

    Выбор читателей