Светлана Гольдман. День ландышей

«А за окна­ми июль или май…», — сла­бо и неж­но трень­ка­ет над ухом голос-​колокольчик Анже­ли­ки Варум.

За окна­ми — май, кото­рый все­гда впа­да­ет в июнь, как Вол­га в Кас­пий­ское море. В лето.

Эх! Чёр­ный кофе осты­ва­ет в зелё­ной, как моло­дая тра­ва, чаш­ке. Я жду звон­ка, а пока про­ли­сты­ваю лен­ты в соц­се­тях. Про­плы­ва­ют мимо меня в ноосфе­ру чьи-​то коты, пиро­ги, соба­ки, сти­хи, обла­ка и цве­ты.

Цве­тов осо­бен­но мно­го. Весь мир цве­тёт и пах­нет. Весь мир, как дет­ская книж­ка с ярки­ми кар­тин­ка­ми.

Весь мир что-​то еже­днев­но празд­ну­ет. Напри­мер, день дру­зей, день блон­ди­нок, день моро­же­но­го, день шоко­ла­да, день фило­ло­га, день оду­ван­чи­ков. День лан­ды­шей.

У лан­ды­шей тоже есть свой лич­ный день в кален­да­ре. Лес­ные нам рвать нель­зя, но есть ведь и садо­вые.

Когда я рабо­та­ла неко­то­рое вре­мя в кон­струк­тор­ском бюро, там моей кол­ле­гой была одна жен­щи­на в воз­расте. Я бы ска­за­ла, не жен­щи­на, а дама.

Люд­ми­ла Саму­и­лов­на, кото­рую язык ни у кого не повер­нул­ся бы назвать ста­ру­хой даже за гла­за, имен­но ею и была. Высо­ко­го роста, тон­кая, пря­мая, как уче­ни­че­ская указ­ка, с высо­кой пыш­ной причёской-​шлемом из всё ещё очень тём­ных волос, поблёс­ки­ва­ю­щих сереб­ря­ны­ми нитя­ми. Все­гда, даже летом, она при­хо­ди­ла на рабо­ту в закры­тых пла­тьях, напо­ми­на­ю­щих о фото­гра­фи­ях жен­щин цар­ской семьи, с несколь­ки­ми золо­ты­ми обод­ка­ми обру­чаль­ных колец на тон­ких длин­ных паль­цах. 

Мужья у неё были да все вышли, как она сама гово­ри­ла, детей Бог не дал. 

Она рабо­та­ла для души, для души чита­ла кни­ги и для неё же, души, выра­щи­ва­ла цве­ты. 

На всех под­окон­ни­ках в нашем кон­струк­тор­ском бюро попе­ре­мен­но зацве­та­ли оби­хо­жен­ные Люд­ми­лой Саму­и­лов­ной как­ту­сы, орхи­деи и про­чая цве­точ­ная экзо­ти­ка, не гово­ря уж о про­стых аспа­ра­гу­сах, кото­рые у неё буй­но раз­рас­та­лись, напо­ми­ная малень­кие палео­зой­ские хво­щи.

На это вели­ко­ле­пие при­хо­дил любо­вать­ся весь НИИ, и даже забе­га­ли тру­же­ни­ки завод­ских кор­пу­сов, при­мы­ка­ю­щих к инсти­ту­ту (от рабо­чих до началь­ства). 

Жила Люд­ми­ла Саму­и­лов­на в скром­ном част­ном доме в ста­рой части горо­да, и дом этот весь уто­пал в цве­тах изнут­ри, а когда поз­во­лял сезон, то и сна­ру­жи.

Меня она не то, что­бы люби­ла, это слиш­ком, но почему-​то вос­хи­ща­лась неиз­мен­но чем-​нибудь. Даже фор­мой моих ног­тей или мод­ны­ми шта­на­ми. А глав­ное, внут­рен­ним миром, кото­рый я тогда осто­рож­но при­от­кры­ва­ла, как улит­ка створ­ки, отче­го при всей внеш­ней поверх­ност­ной общи­тель­но­сти мало кто знал о том, какая начин­ка у меня внут­ри.

А она её умуд­ря­лась уга­ды­вать, вытас­ки­вать поне­мно­гу. 

Имен­но она научи­ла меня, что спо­соб­ность выра­жать вос­хи­ще­ние дру­гим чело­ве­ком без фаль­ши­вых ужи­мок – это допол­ни­тель­ная радость, пре­крас­ное и чистое удо­воль­ствие. 

Я ей была инте­рес­на. 

У меня же было стой­кое ощу­ще­ние, что я обща­юсь с гер­цо­ги­ней из ста­рых рома­нов. 

Кол­ле­ги наши, в общем-​то, её немно­го поба­и­ва­лись. Её бес­по­щад­но­го взгля­да и остро­го язы­ка. Её прин­ци­пи­аль­но­го и бес­ком­про­мисс­но­го харак­те­ра. Она была умной, в про­фес­сии зна­ла всё от и до, и при этом все­гда, все­гда как бы «снис­хо­ди­ла» до кол­лек­ти­ва. Смот­ре­ла на всех из-​под очков в тон­кой золо­чё­ной опра­ве, стран­ным обра­зом напо­ми­на­ю­щих мне лор­нет, так, как буд­то нахо­ди­лась в теат­ре, и пье­са её явно не вдох­нов­ля­ла, хотя ино­гда актё­ры и сме­ши­ли. Инди­ви­ду­а­лист­ка! — гово­ри­ли о ней. Тогда это не было при­ня­то — так явно демон­стри­ро­вать свою инди­ви­ду­аль­ность. Инди­ви­ду­а­лист­ка — это было руга­тель­ное сло­во. 

Там же, в бюро глав­но­го кон­струк­то­ра, с нами рабо­та­ла подру­га юно­сти Люд­ми­лы Саму­и­лов­ны, пере­плёт­чи­ца, про­стая и всем необ­хо­ди­мая, как вода в гра­нё­ном ста­кане. Её все (и даже она сама) зва­ли по фами­лии – Буди­на. Меня Буди­на обо­жа­ла про­сто, без вся­ких рефлек­сий. Мог­ла позво­нить по внут­рен­не­му теле­фо­ну в раз­гар рабо­че­го дня и велеть немед­лен­но бежать к ней вниз, в пере­плёт­ную. При­бе­га­ешь, а она тебе под нос суёт домаш­ний холо­дец. С хре­ном и чес­но­ком. 

Внешне она немно­го похо­ди­ла на малень­ко­го буль­до­га. Была кокет­кой. Хотя голос, поход­ка, повад­ки, были у неё, как гово­ри­ва­ла моя мама, «как у мужич­ки», это совер­шен­но не вли­я­ло на её жен­скую само­оцен­ку. И это был ещё один важ­ный урок мне, веч­но неуве­рен­ной в себе, неиз­ба­ло­ван­ной ком­пли­мен­та­ми в семье. У нас было не при­ня­то хва­лить внеш­ние дан­ные, да и вооб­ще осо­бо хва­лить детей за то хоро­шее, что и так долж­но было быть в нас, по мне­нию наших род­ных.

Буди­на люби­ла мод­ные и яркие наря­ды. «Не по воз­рас­ту, не по экс­те­рье­ру!» — при­пе­ча­ты­ва­ла Люд­ми­ла Саму­и­лов­на. Буди­на дела­ла без­раз­лич­ное лицо и тут же забы­ва­ла об этом.

Корот­ко стри­же­ные, жёст­кие, как пти­чьи перья, воло­сы, Буди­на часто кра­си­ла в ядовито-​чёрный цвет бес­по­щад­ной китай­ской крас­кой, что­бы не было ни еди­но­го пре­да­тель­ски седо­го волос­ка. У неё были сын и невест­ка, жив­шие в Китае, а в её квар­ти­ре в ван­ной был моза­ич­ный пол из битых череп­ков, уди­ви­тель­но кра­си­вый. В квар­ти­ре было мно­го дру­го­го, по тем вре­ме­нам уди­ви­тель­но­го. Китай­ские шка­тул­ки и вее­ра, пуши­стые пле­ды, яркие поло­тен­ца и кастрюли, была даже шир­ма.

Буди­на очень гор­ди­лась квар­ти­рой и сыном. Ощу­ща­ла совер­шен­но неза­ву­а­ли­ро­ван­ное внут­рен­нее пре­вос­ход­ство над сво­ей подру­гой. Из-​за загра­нич­но­го успеш­но­го сына, конеч­но же. И из-​за квар­ти­ры, кото­рую сама содер­жа­ла. Гово­ри­ла мне дове­ри­тель­но: Люд­ка со сво­и­ми мужья­ми что жила, что нет. Одни коль­ца от них оста­лись. А у меня один был недол­го, а‑а, счи­тай, что и не было его, под­ле­ца, соба­чье­го сына! А дру­гие зачем сда­лись, если все они одним миром маза­ны? 

— Люд­ка, гово­рю, ты, как дуроч­ка, сидишь в доме без горя­чей воды, паро­во­го отоп­ле­ния и теле­фо­на с книж­ка­ми сво­и­ми, хоть и дума­ешь что умная, — веща­ла она мне сво­им глу­хим басом. Сле­ди­ла, чтоб я непре­мен­но тара­щи­ла гла­за и впи­ты­ва­ла муд­рость. Я ста­ра­тель­но тара­щи­ла. Нра­ви­лась мне Буди­на. С ней было весе­ло и спо­кой­но. Мне. Харак­тер у Буди­ной был такой, что даже глав­ный кон­струк­тор тихонь­ко рети­ро­вал­ся из её пере­плёт­ной, если она была не в духе. При этом её ува­жа­ли не мень­ше, чем Люд­ми­лу Самум­лов­ну. Если не боль­ше. Толь­ко она одна во все­услы­ша­ние зва­ла Люд­ми­лу Саму­и­лов­ну Люд­кой. Рядом они смот­ре­лись даже немно­го комич­но. Пол­ные про­ти­во­по­лож­но­сти. Но при этом были спа­ян­ны­ми, как близ­не­цы. 

Люби­ли они друг дру­га той самой любовью-​привычкой, самой проч­ной, самой глу­бо­кой. Насто­я­щая друж­ба ведь та же любовь, толь­ко без постель­ных сцен.

Так вот, о лан­ды­шах.

Люд­ми­ла Саму­и­лов­на, услы­шав, что я очень люб­лю лан­ды­ши, при­нес­ла мне одна­жды букет лан­ды­шей из сво­е­го сада.

И ещё не раз при­но­си­ла и ста­ви­ла мне на рабо­чий стол неж­ные аро­мат­ные изумрудно-​белые веточ­ки. 

Несколь­ко раз она зва­ла меня в гости. Я тогда уже ушла с этой рабо­ты, и она пере­да­ва­ла свои при­гла­ше­ния через Буди­ну, кото­рая зво­ни­ла мне на домаш­ний теле­фон, вся­кий раз заго­вор­ни­че­ским тоном вопро­шая: «Свет­ка, это Буди­на, узна­ла – не узна­ла?» 

Но я так и не выбра­ла вре­мя (на самом деле стес­ня­лась, глу­пая гусы­ня) при­нять при­гла­ше­ние и съез­дить хотя бы раз. О чём сожа­лею до сих пор.

Что она умер­ла, я узна­ла слу­чай­но.

Она запи­са­лась лечить зубы к моей сест­ре.

А была моя «гер­цо­ги­ня» такой коло­рит­ной, что о ней у нас с сест­рой зашёл раз­го­вор. 

— Такая инте­рес­ная ко мне паци­ент­ка ходит, — как-​то ска­за­ла мне сест­ра. И нача­ла её опи­сы­вать.

От фами­лии с именем-​отчеством до внеш­но­сти, необыч­ной и ори­ги­наль­ной даже в глу­бо­кой ста­ро­сти — всё сов­па­да­ло. Спу­тать было невоз­мож­но.

Ну, обме­ня­лись с Люд­ми­лой Саму­и­лов­ной через мою сест­ру при­ве­та­ми, к боль­шо­му удив­ле­нию и радо­сти всех сто­рон. Поз­же она на каж­дом при­ё­ме подроб­но и не дежур­но спра­ши­ва­ла у сест­ры обо мне, о моей маме и о моей доче­ри. 

А потом она умер­ла. 

Ниче­го не поде­ла­ешь, дол­го про­жил чело­век. Пожил. Детей не оста­вил, так уж вышло. А вос­по­ми­на­ния оста­вил.

Пре­крас­ные немерк­ну­щие вос­по­ми­на­ния.

Как же пах­ли эти её лан­ды­ши, как дол­го цве­ли, даже сре­зан­ные!

Пах­ли так, слов­но за окна­ми веч­ный май, пере­шед­ший в июнь и уно­ся­щий с собой сирень, черё­му­ху, ябло­не­вый цвет, лан­ды­ши и весен­ние сны, — то лёг­кие, то тяжё­лые, как обла­ка и тучи.