Дмитрий Мамин-​Сибиряк. Умнее всех

ДМИТРИЙ МАМИН-​СИБИРЯК
(1852–1912)
Дмит­рий Нар­ки­со­вич Мамин-​Сибиряк родил­ся в посёл­ке Висим­ский завод на Ура­ле в семье завод­ско­го свя­щен­ни­ка. После учё­бы в духов­ных заве­де­ни­ях он уехал в Петер­бург, где сме­нил Медико-​хирургическую ака­де­мию и уни­вер­си­тет, но из-​за нуж­ды не окон­чил их. В 1875 году появил­ся его пер­вый рас­сказ «В глу­ши», а в 1877 году писа­тель вер­нул­ся на Урал, где рабо­та жур­на­ли­стом и изу­че­ние жиз­ни гор­но­за­вод­ско­го края под­го­то­ви­ли его круп­ную про­зу. Извест­ность при­шла к нему в 1880‑е годы с рома­на­ми из жиз­ни Ура­ла: «При­ва­лов­ские мил­ли­о­ны» (1883), «Гор­ное гнез­до» (1884), «Три кон­ца» (1890), «Золо­то» (1892), где он реа­ли­сти­че­ски изоб­ра­зил ста­нов­ле­ние ураль­ско­го капи­та­лиз­ма и тяжё­лый труд рабо­чих. С 1890‑х годов писа­тель жил в Петер­бур­ге; под вли­я­ни­ем обще­ния с доче­рью создал «Алё­нуш­ки­ны сказ­ки» (1894–1896) и рас­сказ «Серая Шей­ка», став­шие клас­си­кой дет­ской лите­ра­ту­ры. Мамин-​Сибиряк вошёл в исто­рию как «певец Ура­ла» и про­дол­жа­тель тра­ди­ций рус­ской реа­ли­сти­че­ской про­зы.

Умнѣе всѣхъ
Сказка

I

Индюкъ проснул­ся по обык­но­венію рань­ше дру­гихъ, когда еще было тем­но, раз­бу­дилъ жену и про­го­во­рилъ:

— Вѣдь, я умнѣе всѣхъ? Да?

Индюш­ка спро­со­нья дол­го каш­ля­ла и потомъ ужъ отвѣти­ла:

— Ахъ, какой умный… Кхе-​кхе… Кто же это­го не зна­етъ? Кхе…

— Нѣтъ, ты гово­ри пря­мо: умнѣе всѣхъ? Про­сто умныхъ птицъ доста­точ­но, а умнѣе всѣхъ — одна, это я.

— Умнѣе всѣхъ… кхе! Всѣхъ умнѣе… Кхе-​кхе-​кхе!..

— То-​то.

Индюкъ даже немно­го раз­сер­дил­ся и при­ба­вилъ такимъ тономъ, что­бы слы­ша­ли дру­гія пти­цы:

— Зна­ешь, мнѣ кажет­ся, что меня мало ува­жа­ютъ. Да, сов­сѣмъ мало.

— Нѣтъ, это тебѣ такъ кажет­ся… кхе-​кхе! — успо­ко­и­ва­ла его Индюш­ка, начи­ная поправ­лять сбив­шія­ся за ночь перуш­ки. — Да, про­сто кажет­ся… Пти­цы умнѣе тебя и не при­ду­мать. Кхе-​кхе-​кхе!

— А Гусакъ? О, я все пони­маю… Поло­жимъ, онъ пря­мо ниче­го не гово­ритъ, а боль­ше все мол­читъ. Но я чув­ствую, что онъ мол­ча меня не ува­жа­етъ…

— А ты не обра­щай на него вни­манія. Не сто­итъ… кхе! Вѣдь ты замѣтилъ, что Гусакъ глу­по­ватъ?

— Кто же это­го не видитъ? У него на лицѣ напи­са­но: глу­пый гусакъ, и боль­ше ниче­го. Да… Но Гусакъ еще ниче­го, — развѣ мож­но сер­дить­ся на глу­пую пти­цу? А вотъ пѣтухъ, про­стой самый пѣтухъ… Что онъ кри­чалъ про меня тре­тья­го дня? И еще какъ кри­чалъ, — всѣ сосѣ­ди слы­ша­ли. Онъ, кажет­ся, назы­валъ меня даже очень глу­пымъ… Что-​то въ этомъ родѣ вооб­ще.

— Ахъ, какой ты стран­ный! — удив­ля­лась Индюш­ка. — Развѣ ты не зна­ешь, отче­го онъ вооб­ще кри­читъ?

— Ну, отче­го?

— Кхе-​кхе-​кхе… Очень про­сто, и всѣмъ извѣст­но. Ты — пѣтухъ и онъ — пѣтухъ, толь­ко, онъ совсѣмъ-​совсѣмъ про­стой пѣтухъ, самый обык­но­вен­ный пѣтухъ, а ты — насто­я­щій индѣй­скій, замор­скій пѣтухъ, — вотъ онъ и кри­читъ отъ зави­сти. Каж­дой пти­цѣ хочет­ся быть индѣй­скимъ пѣту­хомъ… Кхе-​кхе-​кхе!..

— Ну, это труд­нень­ко, матуш­ка… Ха-​ха! Ишь, чего захо­тѣ­ли… Какой-​нибудь про­стой пѣту­шиш­ка — и вдругъ хочетъ сдѣлать­ся индѣй­скимъ, — нѣтъ, братъ, шалишь!.. Нико­гда ему не бывать индѣй­скимъ…

Индюш­ка была такая скром­ная и доб­рая пти­ца и посто­ян­но огор­ча­лась, что Индюкъ вѣч­но съ кѣмъ-​нибудь ссо­рил­ся. Вотъ и сего­дня, не успѣлъ проснуть­ся, а ужъ при­ду­мы­ва­етъ, съ кѣмъ бы затѣять ссо­ру или даже и дра­ку. Вооб­ще, самая без­по­кой­ная пти­ца, хотя и не злая. Индюш­кѣ дѣла­лось немно­го обид­но, когда дру­гія пти­цы начи­на­ли под­смѣи­вать­ся надъ Индю­комъ и назы­ва­ли его бол­ту­номъ, пусто­ме­лей и лома­кой. Поло­жимъ, отча­сти онѣ были и пра­вы, но най­ди­те пти­цу безъ недо­стат­ковъ? Вотъ то-​то и есть!

Такихъ птицъ не быва­етъ, и даже какъ-​то пріят­нѣе, когда оты­щешь въ дру­гой пти­цѣ хотя самый малень­кій недо­ста­токъ.

Проснув­шія­ся пти­цы высы­па­ли изъ курят­ни­ка на дворъ, и сра­зу под­нял­ся отча­ян­ный гвалтъ. Осо­бен­но шумѣ­ли куры. Онѣ бѣга­ли по дво­ру, лѣз­ли къ кухон­но­му окну и неисто­во кри­ча­ли:

— Ахъ-​куда! Ахъ-​куда-​куда-​куда… Мы ѣсть хотимъ! Кухар­ка Мат­ре­на, долж­но быть, умер­ла и хочетъ умо­рить насъ съ голо­ду…

— Гос­по­да, имѣй­те тер­пѣніе, — замѣтилъ сто­яв­шій на одной ногѣ Гусакъ. — Смот­ри­те на меня: я, вѣдь, тоже ѣсть хочу, а не кри­чу, какъ вы. Если бы я заоралъ во всю глот­ку… вотъ такъ… Го-​го!.. Или такъ: и‑го-​го-​го!!…

Гусакъ такъ отча­ян­но заго­го­талъ, что кухар­ка Мат­ре­на сра­зу просну­лась.

— Хоро­шо ему гово­рить о тер­пѣніи, — вор­ча­ла одна Утка: — вонъ какое гор­ло, точ­но тру­ба. А потомъ, если бы у меня были такая длин­ная шея и такой крѣп­кій клювъ, то и я тоже про­по­вѣ­ды­ва­ла бы тер­пѣніе. Сама бы наѣлась скорѣе всѣхъ, а дру­гимъ совѣто­ва­ла бы тер­пѣть… Зна­емъ мы это гуси­ное тер­пѣніе…

Утку под­дер­жалъ Пѣтухъ и крик­нулъ:

— Да, хоро­шо Гуса­ку гово­рить о тер­пѣніи… А кто у меня вче­ра два луч­шихъ пера выта­щилъ изъ хво­ста? Это даже небла­го­род­но, — хва­тать пря­мо за хво­стъ. Поло­жимъ, мы немнож­ко поссо­ри­лись, и я хотѣлъ Гуса­ку про­кле­вать голо­ву, — не отпи­ра­юсь, было такое намѣреніе, — но вино­ватъ я, а не мой хво­стъ. Такъ я гово­рю, гос­по­да?

Голод­ныя пти­цы, какъ голод­ные люди, дѣла­лись неспра­вед­ли­вы­ми имен­но пото­му, что были голод­ны.

II

Индюкъ изъ гор­до­сти нико­гда не бро­сал­ся вмѣстѣ съ дру­ги­ми на кормъ, а тер­пѣ­ли­во ждалъ, когда Мат­ре­на отго­нитъ дру­гую жад­ную пти­цу и позо­ветъ его. Такъ было и сей­часъ. Индюкъ гулялъ въ сто­ронѣ, око­ло забо­ра, и дѣлалъ видъ, что ищетъ что-​то сре­ди раз­на­го сора.

— Кхе-​кхе… ахъ, какъ мнѣ хочет­ся кушать! — жало­ва­лась Индюш­ка, выша­ги­вая за мужемъ. — Вотъ уже Мат­ре­на бро­си­ла овса… да… и, кажет­ся, остат­ки вче­раш­ней каши… кхе-​кхе! Ахъ, какъ я люб­лю кашу!.. Я, кажет­ся, все­гда бы ѣла одну кашу, цѣлую жизнь. Я даже ино­гда вижу ее ночью во снѣ…

Индюш­ка люби­ла пожа­ло­вать­ся, когда была голод­на, и тре­бо­ва­ла, что­бы Индюкъ непре­мѣн­но ее жалѣлъ. Сре­ди дру­гихъ птицъ она похо­ди­ла на ста­руш­ку: вѣч­но гор­би­лась, каш­ля­ла, ходи­ла какой-​то раз­би­той поход­кой, точ­но ноги при­дѣла­ны были къ ней толь­ко вче­ра.

— Да, хоро­шо и каши поѣсть, — согла­шал­ся съ ней Индюкъ. — Но умная пти­ца нико­гда не бро­са­ет­ся на пищу. Такъ я гово­рю? Если меня хозя­инъ не будетъ кор­мить, — я умру съ голо­да… такъ? А гдѣ же онъ най­детъ дру­го­го тако­го индю­ка?

— Дру­го­го тако­го нигдѣ нѣтъ…

— Вотъ то-​то… А каша, въ сущ­но­сти, пустя­ки. Да… Дѣло не въ кашѣ, а въ Мат­ренѣ. Такъ я гово­рю? Была бы Мат­ре­на, а каша будетъ. Все на свѣтѣ зави­ситъ отъ одной Мат­ре­ны — и овесъ, и каша, и кру­па, и короч­ки хлѣ­ба.

Несмот­ря на всѣ эти раз­суж­денія, Индюкъ начи­налъ испы­ты­вать му̀ки голо­да. Потомъ ему сдѣла­лось сов­сѣмъ груст­но, когда всѣ дру­гія пти­цы наѣ­лись, а Мат­ре­на не выхо­ди­ла, что­бы позвать его. А если она поза­бы­ла о немъ? Вѣдь, это и сов­сѣмъ сквер­ная шту­ка…

Но тутъ слу­чи­лось нѣчто такое, что заста­ви­ло Индю­ка поза­быть даже о соб­ствен­номъ голодѣ. Нача­лось съ того, что одна моло­день­кая куроч­ка, гуляв­шая око­ло сарая, вдругъ крик­ну­ла:

— Ахъ-​куда!..

Всѣ дру­гія кури­цы сей­часъ же под­хва­ти­ли и заора­ли бла­гимъ матомъ: — «Ахъ-​куда! куда-​куда»… А всѣхъ силь­нѣе, конеч­но, заоралъ Пѣтухъ:

— Кар­ра­улъ!.. Кто тамъ?

Сбѣ­жав­шія­ся на крикъ пти­цы увидѣ­ли сов­сѣмъ необык­но­вен­ную шту­ку. У сама­го сарая въ ямкѣ лежа­ло что-​то сѣрое, круг­лое, покры­тое сплошь ост­ры­ми игла­ми.

— Да это про­стой камень, — замѣтилъ кто-​то.

— Онъ шеве­лил­ся, — объ­яс­ни­ла Куроч­ка. — Я тоже дума­ла, что камень, подо­шла, а онъ какъ поше­ве­лит­ся… Пра­во! Мнѣ пока­за­лось, что у него есть гла­за, а у кам­ней глазъ не быва­етъ.

— Мало ли что можетъ пока­зать­ся со стра­ху глу­пой кури­цѣ, — замѣтилъ Индюкъ. — Можетъ быть, это… это…

— Да это грибъ! — крик­нулъ Гусакъ. — Я видалъ точ­но такіе гри­бы, толь­ко безъ иголъ.

Всѣ гром­ко раз­смѣя­лись надъ Гуса­комъ.

— Скорѣе это похо­дитъ на шап­ку, — попро­бо­валъ кто-​то дога­дать­ся и тоже былъ осмѣянъ.

— Развѣ у шап­ки быва­ютъ гла­за, гос­по­да?

— Тутъ нече­го раз­го­ва­ри­вать попу­сту, а нуж­но дѣй­ство­вать, — рѣшилъ за всѣхъ Пѣтухъ. — Эй, ты, шту­ка въ игол­кахъ, ска­зы­вай­ся, что за звѣрь? Я вѣдь шутить не люб­лю… слы­шишь?

Такъ какъ отвѣта не было, то Пѣтухъ счелъ себя оскорб­лен­нымъ и бро­сил­ся на неиз­вѣст­на­го обид­чи­ка. Онъ попро­бо­валъ клю­нуть раза два и скон­фу­жен­но ото­шелъ въ сто­ро­ну.

— Это… это гро­мад­ная репей­ная шиш­ка, и боль­ше ниче­го, — объ­яс­нилъ онъ. — Вкус­на­го ниче­го нѣтъ… Не жела­етъ ли кто-​нибудь попро­бо­вать?

Всѣ бол­та­ли, кому что при­хо­ди­ло въ голо­ву. Догад­камъ и пред­по­ло­женіямъ не было кон­ца. Мол­чалъ одинъ Индюкъ. Что же, пусть бол­та­ютъ дру­гіе, а онъ послу­ша­етъ чужія глу­по­сти. Пти­цы дол­го гал­дѣ­ли кри­ча­ли и спо­ри­ли, пока кто-​то не крик­нулъ:

— Гос­по­да, что же это мы напрас­но лома­емъ себѣ голо­ву, когда у насъ есть Индюкъ? Онъ все зна­етъ…

— Конеч­но, знаю, — ото­звал­ся Индюкъ, рас­пус­кая хво­стъ и наду­вая свою крас­ную киш­ку на носу.

— А если зна­ешь, такъ ска­жи намъ.

— А если я не хочу? Такъ про­сто не хочу.

Всѣ при­ня­лись упра­ши­вать Индю­ка.

— Вѣдь ты у насъ самая умная пти­ца, Индюкъ! Ну, ска­жи, голуб­чикъ… Чего тебѣ сто̀итъ ска­зать?

Индюкъ дол­го ломал­ся и, нако­нецъ, про­го­во­рилъ:

— Ну, хоро­шо, я, пожа­луй, ска­жу… да, ска­жу. Толь­ко сна­ча­ла вы ска­жи­те мнѣ, за кого вы меня счи­та­е­те?

— Кто же не зна­етъ, что ты самая умная пти­ца!.. — отвѣти­ли всѣ хоромъ. — Такъ и гово­рятъ: уменъ, какъ индюкъ.

— Зна­читъ, вы меня ува­жа­е­те?

— Ува­жа­емъ! Всѣ ува­жа­емъ!..

Индюкъ еще немно­го поло­мал­ся, потомъ весь рас­пу­шил­ся, надулъ киш­ку, обо­шелъ муд­ре­на­го звѣря три раза кру­гомъ и про­го­во­рилъ:

— Это… да… Хоти­те знать, что̀ это?

— Хотимъ!.. Пожа­луй­ста, не томи, а ска­жи скорѣе.

— Это — кто-​то куда-​то пол­зетъ…

Всѣ толь­ко хотѣ­ли раз­смѣять­ся, какъ послы­ша­лось хихи­ка­нье, и тонень­кій голо­сокъ ска­залъ:

— Вотъ такъ самая умная пти­ца!.. хи-​хи…

Изъ-​подъ иголъ пока­за­лась чер­нень­кая мор­доч­ка съ дву­мя чер­ны­ми глаз­ка­ми, поню­ха­ла воз­духъ и про­го­во­ри­ла:

— Здрав­ствуй­те, гос­по­да… Да какъ же вы это ежа-​то не узна­ли, ежа сѣрячка-​мужичка?.. Ахъ, какой у васъ смѣш­ной индюкъ, изви­ни­те меня, какой онъ… какъ это вѣж­ливѣе ска­зать?.. ну, глу­пый индюкъ…

III

Всѣмъ сдѣла­лось даже страш­но послѣ тако­го оскорб­ленія, какое нанесъ Ежъ Индю­ку. Конеч­но, Индюкъ ска­залъ глу­пость, это вѣр­но, но изъ это­го еще не слѣ­ду­етъ, что Ежъ имѣетъ пра­во его оскорб­лять. Нако­нецъ, это про­сто невѣж­ли­во — прид­ти въ чужой домъ и оскор­бить хозя­и­на. Какъ хоти­те, а Индюкъ все-​таки важ­ная, пред­ста­ви­тель­ная пти­ца и уже не чета какому-​нибудь несчаст­но­му Ежу.

Всѣ какъ-​то разомъ пере­шли на сто­ро­ну Индю­ка, и под­нял­ся страш­ный гвалтъ.

— Вѣро­ят­но, Ежъ и насъ всѣхъ тоже счи­та­етъ глу­пы­ми! — кри­чалъ Пѣтухъ, хло­пая кры­лья­ми.

— Онъ насъ всѣхъ оскор­билъ…

— Если кто глупъ, такъ это онъ, то есть Ежъ, — заяв­лялъ Гусакъ, вытя­ги­вая шею. — Я это сра­зу замѣтилъ… да!..

— Развѣ гри­бы могутъ быть глу­пы­ми? — отвѣ­чалъ Ежъ.

— Гос­по­да, что мы съ нимъ напрас­но раз­го­ва­ри­ва­емъ, — кри­чалъ Пѣтухъ. — Все рав­но, онъ ниче­го не пой­метъ… Мнѣ кажет­ся, мы толь­ко напрас­но теря­емъ вре­мя. Да… Если, напри­мѣръ, вы, Гусакъ, ухва­ти­те его за щети­ну вашимъ крѣп­кимъ клю­вомъ съ одной сто­ро­ны, а мы съ Индю­комъ уцѣ­пим­ся въ его щети­ну съ дру­гой, — сей­часъ будетъ вид­но, кто умнѣе. Вѣдь, ума не скро­ешь подъ глу­пой щети­ной…

— Что же, я согла­сенъ… — заявилъ Гусакъ. — Еще будетъ луч­ше, если я вцѣ­п­люсь въ его щети­ну сза­ди, а вы, Пѣтухъ, буде­те его кле­вать пря­мо въ мор­ду… Такъ, гос­по­да? Кто умнѣе, сей­часъ и будетъ вид­но.

Индюкъ все вре­мя мол­чалъ. Сна­ча­ла его оше­ло­ми­ла дер­зость Ежа, и онъ не нашел­ся, что ему отвѣтить. Потомъ Индюкъ раз­сер­дил­ся, — такъ раз­сер­дил­ся, что даже само­му сдѣла­лось немно­го страш­но. Ему хотѣ­лось бро­сить­ся на грубія­на и рас­тер­зать его на мел­кія части, что­бы всѣ это видѣ­ли и еще разъ убѣ­ди­лись, какая серьез­ная и стро­гая пти­ца индюкъ. Онъ даже сдѣлалъ нѣсколь­ко шаговъ къ Ежу, страш­но надул­ся и толь­ко хотѣлъ бро­сить­ся, какъ всѣ нача­ли кри­чать и бра­нить Ежа. Индюкъ оста­но­вил­ся и тер­пѣ­ли­во началъ ждать, чѣмъ все кон­чит­ся.

Когда Пѣтухъ пред­ло­жилъ тащить Ежа за щети­ны въ раз­ныя сто­ро­ны, Индюкъ оста­но­вилъ его усер­діе.

— Поз­воль­те, гос­по­да… Можетъ быть, мы устро­имъ все это дѣло миромъ… Да. Мнѣ кажет­ся, что тутъ есть малень­кое недо­ра­зу­мѣніе. Предо­ставь­те, гос­по­да, мнѣ все дѣло…

— Хоро­шо, мы подо­ждемъ, — неохот­но согла­сил­ся Пѣтухъ, желав­шій подрать­ся съ Ежомъ поскорѣе. — Толь­ко изъ это­го все рав­но ниче­го не вый­детъ…

— А ужъ это мое дѣло, — спо­кой­но отвѣтилъ Индюкъ. — Да вотъ слу­шай­те, какъ я буду раз­го­ва­ри­вать.

Всѣ стол­пи­лись кру­гомъ Ежа и нача­ли ждать. Индюкъ обо­шелъ его кру­гомъ, откаш­лял­ся и ска­залъ:

— Послу­шай­те, г. Ежъ… Объ­яс­ним­тесь серьез­но. Я, вооб­ще, не люб­лю домаш­нихъ непріят­но­стей.

— «Боже, какъ онъ уменъ, какъ уменъ!..» — дума­ла Индюш­ка, слу­шая мужа въ нѣмомъ вос­тор­гѣ.

— Обра­ти­те вни­маніе, преж­де все­го, на то, что вы въ поря­доч­номъ и бла­го­вос­пи­тан­номъ обще­ствѣ, — про­дол­жалъ Индюкъ. — Это что-​нибудь зна­читъ… да… Мно­гіе счи­та­ютъ за честь попасть къ намъ на дворъ, но — увы! — это рѣд­ко кому уда­ет­ся.

— Прав­да! Прав­да!.. — послы­ша­лись голо­са.

— Но это такъ, меж­ду нами, а глав­ное не въ этомъ…

Индюкъ оста­но­вил­ся, помол­чалъ для важ­но­сти и потомъ уже про­дол­жалъ:

— Да, такъ глав­ное… Неуже­ли вы дума­ли, что мы и понятія не имѣемъ объ ежахъ? Я не сомнѣ­ва­юсь, что Гусакъ, при­няв­шій васъ за грибъ, пошу­тилъ, и Пѣтухъ — тоже, и дру­гіе… Не прав­да ли, гос­по­да?

— Совер­шен­но спра­вед­ли­во, Индюкъ! — крик­ну­ли всѣ разомъ такъ гром­ко, что Ежъ спря­талъ свою чер­ную мор­доч­ку.

— «Ахъ, какой онъ умный!» — дума­ла Индюш­ка, начи­нав­шая дога­ды­вать­ся, въ чемъ дѣло.

— Какъ види­те, г. Ежъ, мы всѣ любимъ пошу­тить, — про­дол­жалъ Индюкъ. — Я ужъ не гово­рю о себѣ… да. Отче­го и не пошу­тить? И, какъ мнѣ кажет­ся, вы, г. Ежъ, тоже обла­да­е­те весе­лымъ харак­те­ромъ…

— О, вы уга­да­ли, — при­знал­ся Ежъ, опять выстав­ляя мор­доч­ку. — У меня такой весе­лый харак­теръ, что я даже не могу спать по ночамъ… Мно­гіе это­го не выно­сятъ, а мнѣ скуч­но спать.

— Ну, вотъ види­те… Вы, вѣро­ят­но, сой­де­тесь харак­те­ромъ съ нашимъ Пѣту­хомъ, кото­рый гор­ла­нитъ по ночамъ, какъ сума­сшед­шій.

Всѣмъ вдругъ сдѣла­лось весе­ло, точ­но каж­до­му, для пол­но­ты жиз­ни, толь­ко и не доста­ва­ло Ежа. Индюкъ тор­же­ство­валъ, что такъ лов­ко выпу­тал­ся изъ нелов­ка­го поло­женія, когда Ежъ назвалъ его глу­пымъ и засмѣял­ся пря­мо въ лицо.

— Кста­ти, г. Ежъ, при­знай­тесь, — заго­во­рилъ Индюкъ, под­миг­нувъ: — вѣдь, вы, конеч­но, пошу­ти­ли, когда назва­ли даве­ча меня… да… ну не умной пти­цей?

— Конеч­но, пошу­тилъ! — увѣрялъ Ежъ. — У меня ужъ такой харак­теръ весе­лый!..

— Да, да, я въ этомъ былъ увѣренъ. Слы­ша­ли, гос­по­да? — спра­ши­валъ Индюкъ всѣхъ.

— Слы­ша­ли… Кто же могъ въ этомъ сомнѣ­вать­ся!

Индюкъ накло­нил­ся къ само­му уху Ежа и шеп­нулъ ему по сек­ре­ту:

— Такъ и быть, я вамъ сооб­щу ужас­ную тай­ну… да… Толь­ко — усло­віе: нико­му не раз­ска­зы­вать. Прав­да, мнѣ немно­го совѣст­но гово­рить о самомъ себѣ, но что подѣ­ла­е­те, если я — самая умная пти­ца! Меня это ино­гда даже немно­го стѣс­ня­етъ, но — шила въ мѣш­кѣ не ута­ишь… Пожа­луй­ста, толь­ко нико­му объ этомъ ни сло­ва!..