Александр Михайлов.
Душа и камень

АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВ

Алек­сандр Яко­вле­вич окон­чил теат­раль­ный факуль­тет Даль­не­во­сточ­но­го педа­го­ги­че­ско­го инсти­ту­та искусств. В 1970–1979 – актёр Сара­тов­ско­го ака­де­ми­че­ско­го теат­ра дра­мы им. К. Марк­са, с 1979 по 1985 – Мос­ков­ско­го теат­ра им. М. Н. Ермо­ло­вой. С 1985 года – актёр ака­де­ми­че­ско­го Мало­го теат­ра. Лау­ре­ат Госу­дар­ствен­ной пре­мии РСФСР име­ни бра­тьев Васи­лье­вых за уча­стие в филь­ме «Мужи­ки!» (1983 г.). Лау­ре­ат пре­мии Ленин­ско­го ком­со­мо­ла (1981 г.).
Народ­ный артист Рос­сии.

Глава из книги «Личное дело»

Я при­е­хал на юби­лей­ный кон­церт Двор­ца куль­ту­ры в Ека­те­рин­бург. Актёр­ская груп­па была боль­шая, про­грам­ма празд­но­ва­ния – обшир­ная. Меня пора­зил этот Дво­рец – он назы­ва­ет­ся «Кос­мос». Нахо­дит­ся «Кос­мос» неда­ле­ко от сне­сён­но­го Ипа­тьев­ско­го дома – в несколь­ких сот­нях мет­ров от того места, где про­изо­шёл кос­ми­че­ский пере­во­рот: где была пре­рва­на Рос­сий­ская монар­хия – рас­стре­лян царь наш Нико­лай II, рас­стре­ля­на его семья, слу­ги. И Рос­сия с того вре­ме­ни пошла по пути без­бо­жия.

Огром­ный этот, рос­кош­ный Дво­рец «Кос­мос» сто­ит в низине, сре­ди поса­жен­ных дере­вьев – там раз­би­та целая лесо­по­ло­са… Но я пом­нил запу­щен­ный Ипа­тьев­ский дом, ещё не сне­сён­ный Ель­ци­ным. При­е­хав в Сверд­ловск в пер­вый раз, я сра­зу же отпра­вил­ся туда. К тому вре­ме­ни я был зна­ком с иссле­до­ва­ни­я­ми Соко­ло­ва и Дите­рих­са по убий­ству в Ипа­тьев­ском доме. И в памя­ти моей оста­лись эти два­дцать четы­ре сту­пе­ни, по кото­рым спус­кал­ся в под­вал. Я видел эти сте­ны, эти обои, эти сле­ды от пуль. Зага­жен­ное, обшар­пан­ное место, непри­ят­ная сырость. Непра­вед­ность чудо­вищ­ной, тра­ги­че­ской акции была для меня уже в то вре­мя оче­вид­ной. Но пала­чи монар­хии, все эти убий­цы – сверд­ло­вы, голо­щё­ки­ны, юров­ские, мед­ве­де­вы были тогда ещё в чести…

И поз­же, бывая в Сверд­лов­ске волею судеб, я при­хо­дил туда. Но одна­жды буль­до­зе­ром, в ночь, Ипа­тьев­ский дом был сне­сён, его срав­ня­ли с зем­лёй. И кто-​то поста­вил на этом месте Крест.

Дата празд­но­ва­ния Двор­ца куль­ту­ры «Кос­мос» была стран­ная – не два­дцать пять, а два­дцать лет со дня осно­ва­ния. В про­грам­ме кон­цер­та зна­чи­лось мно­го непри­ят­ной эст­ра­ды, мно­го бесов­ства. Я даже соби­рал­ся отка­зать­ся от выступ­ле­ния. Но вспом­ни­лись сло­ва одно­го батюш­ки, и они оста­но­ви­ли меня: всю­ду, куда при­зы­ва­ет нас Гос­подь, мы долж­ны быть – надо идти и в эти места.

Ока­зав­шись в Ека­те­рин­бур­ге, я и в этот раз преж­де все­го отпра­вил­ся почтить память невин­но уби­ен­ных. К тому вре­ме­ни на месте Ипа­тьев­ско­го дома сто­ял уже не толь­ко Крест, но и малень­кая дере­вян­ная часо­вен­ка. И была там одна матуш­ка. Очень моло­дое кра­си­вое лицо, синие гла­за, и – седая. Запом­ни­лось это… Подо­шёл я к часовне, она сто­ит, и как-​то так улы­ба­ет­ся приветливо-​приветливо. Я ска­зал: «Све­ти­тесь, матуш­ка. Место печаль­ное, а в гла­зах – свет у вас». Она отве­ти­ла: «Что ты, сынок! Такая радость у меня…». Был я почти ровес­ни­ком ей, а она – «сынок»…

При­хо­ди­ли туда, ока­зы­ва­ет­ся, в этот день школь­ни­ки, пяти­класс­ни­ки. И матуш­ка гово­рит: «Запол­ни­ли они до отка­за всю часо­вен­ку тес­ную – неку­да поме­стить­ся. А то, что я им гово­ри­ла, так они все вни­ма­тель­но слу­ша­ли, что у меня потеп­ле­ло на серд­це!.. А то на этом свя­том месте мно­го без­об­раз­ни­ча­ют. Что толь­ко ни дела­ют. Быва­ет, что и стёк­ла раз­би­ва­ют, и вокруг Кре­ста всё зага­жи­ва­ют, и хулу вся­кую несут. А вот сего­дня мне лег­ко. С детьми лег­ко. И мно­го дей­стви­тель­но стра­да­ю­ще­го за Рос­сию наро­да сюда при­хо­дит… Я всё рав­но надеж­дой живу, что Храм всё же будет постро­ен – на этой кро­ви… Два часа с детьми бесе­до­ва­ла, и мно­го теп­ла тут было, мно­го свет­лых глаз».

Так пого­во­ри­ли мы. Зашёл я, поста­вил свеч­ку. На про­ща­нье стою у Кре­ста – в паль­то, шап­ку снял. Это было мороз­ное, декабрь­ское вре­мя. И чув­ствую чьё-​то дыха­ние. Пово­ра­чи­ва­юсь. Рядом – чело­век с непо­кры­той голо­вой, воло­сы у него длин­но­ва­тые такие, боро­да боль­шая. Вид­но было, что он про­мёрз. И – отре­шён­ный, очень умный взгляд. Не такой, когда под­хо­дят и смот­рят на тебя, пото­му что узна­ли актё­ра. Здесь было совсем дру­гое. Он смот­рел не на актё­ра, а на чело­ве­ка. И даже не столь­ко на меня, сколь­ко сквозь меня. Какая-​то необыч­ность нашей встре­чи – она ощу­ща­лась.

После пау­зы он заго­во­рил – но так, как буд­то гово­рил и мне, и себе: «Вот, здесь уби­е­ние про­изо­шло… И здесь обя­за­тель­но воз­двиг­нут Храм на Кро­ви, на месте гибе­ли цар­ской семьи». И ведь сбы­лось пред­ска­за­ние стран­но­го чело­ве­ка: воз­двиг­нут Храм на свя­том месте!

Он почему-​то ска­зал тогда ещё одну фра­зу – «Вам сего­дня пред­сто­ит сра­же­нье». Я это­му силь­но пора­зил­ся – какое может быть у меня сра­же­нье? Но он про­дол­жил: «Возь­ми­те. Вот. Мала­хит. Дер­жи­те его, для укреп­ле­ния духа, все­гда в левой руке». И даёт мне этот кусо­чек. Я даже не успел побла­го­да­рить чело­ве­ка – он сра­зу повер­нул­ся и пошёл. А я всё никак не мог ура­зу­меть его фра­зы – про сра­же­ние…

И когда уже вече­ром я вер­нул­ся в этот Дво­рец, в этот «Кос­мос», меня как мол­нией прон­зи­ло… Перед моим выступ­ле­ни­ем долж­ны были пока­зы­вать ролик из мое­го филь­ма. По не понят­ным для меня само­го при­чи­нам, я попро­сил отме­нить показ. И, вый­дя на сце­ну Двор­ца, ещё не знал, что буду делать. Как я успел за корот­кую эту пау­зу посчи­тать (по коли­че­ству реклам­ных щитов), сколь­ко спон­со­ров при­ня­ло уча­стие для про­ве­де­ния это­го пыш­но­го юби­лея – я не знаю. И сам собою пошёл текст, кото­ро­го я не гото­вил.

Выступ­ле­ние моё дли­лось все­го минут восемь. У меня не было обыч­ной в таких слу­ча­ях тре­во­ги – было чув­ство покоя. Я гово­рил, что «Кос­мос» – не здесь. Что насто­я­щий рус­ский кос­мос – там, в несколь­ких сот­нях мет­ров отсю­да, где уни­что­жен Ипа­тьев­ский дом. Четыр­на­дцать спон­со­ров затра­ти­ли огром­ные сред­ства на празд­не­ство, про­хо­дя­щее здесь, но отче­го бы этим четыр­на­дца­ти спон­со­рам не вло­жить даже не деся­тую, а хотя бы сотую долю в стро­и­тель­ство Хра­ма, кото­рый дол­жен сто­ять на том, свя­том, месте. Энер­ге­ти­че­ски он дол­жен быть на месте уби­ен­ных – Храм на Кро­ви. И этот энер­ге­ти­че­ский Кос­мос вос­ста­но­вит, может быть, в какой-​то мере то Все­лен­ское духов­ное раз­ру­ше­ние, кото­рое про­изо­шло здесь, в этом горо­де, в быв­шем Ипа­тьев­ском доме… Я ска­зал ещё, что хочу покло­нить­ся людям, кото­рые чтут нашу исто­рию. И дер­жал в левой руке камень. Неболь­шой кусок мала­хи­та, кото­рый мне дал чело­век у Кре­ста…

За кули­са­ми меня ста­ли дого­нять люди. Муж­чи­ны, жен­щи­ны. Для них было важ­но то, что про­зву­ча­ло толь­ко что со сце­ны. А я не мог понять, отку­да пошли те сло­ва, кото­рые были мною ска­за­ны. Пере­до мной была постав­ле­на совсем дру­гая зада­ча… И толь­ко там, за кули­са­ми, я почув­ство­вал, как от вол­не­ния у меня вспо­те­ли ладо­ни – камень был мок­рый.

Воис­ти­ну, пути Гос­под­ни неис­по­ве­ди­мы! Здесь камень у меня был – в левой руке. А когда-​то дав­но ещё, в дет­стве, в Забай­ка­лье, было такое, что дер­жал я камень – в пра­вой. Я бро­сил его в невин­но­го чело­ве­ка – в божье­го чело­ве­ка. В бла­жен­но­го.

До сих пор не могу это­го забыть, не могу про­стить себе это­го… Вспо­ми­нал я о том слу­чае, с кам­нем в пра­вой руке, и в послед­ний свой при­езд в посё­лок Цугуль­ский Дацан, когда сто­ял воз­ле нашей с мамой зем­лян­ки, где про­шло дет­ство.

Мы мелюз­гой тогда были – от четы­рёх до шести лет, при­мер­но так. И всё мы куч­ко­ва­лись, и всё за ним бега­ли – за Дар­же­ем. Драз­ни­ли бла­жен­но­го… «Даржей-​Даржей, дурачок-​дурачок… Даржей-​дурачок!» – паль­цем в него тыка­ли. И ино­гда в него камуш­ки швы­ря­ли – слу­ча­лось такое. Он, девя­ти­лет­ний, казал­ся нам очень боль­шим. Был он непо­во­рот­ли­вый, немнож­ко одут­ло­ва­тый и совер­шен­но без­за­щит­ный. Каж­до­му улы­бал­ся – заис­ки­ва­ю­ще так улы­бал­ся! – и убе­гал. А мы гоня­лись за ним…

Был он бурят, но наци­о­наль­но­стей тогда никто не раз­би­рал и ниче­го осо­бен­но­го мы, дети, в этом не виде­ли. Я гово­рил уже, что в посёл­ке жили и буря­ты, и цыгане, и тата­ры. Не раз быва­ло, что те же буря­ты спа­са­ли меня и мою маму от голод­ной смер­ти – при­но­си­ли в осо­бо труд­ные дни моло­ко, бес­плат­но. Тата­ры вре­ме­на­ми дели­лись с нами кус­ком хле­ба. А ведь нищен­ство­ва­ли в нашем посёл­ке – все. (И как же обид­но, что с тех лет ниче­го не изме­ни­лось в моём Забай­ка­лье – оно до сих пор, при любых режи­мах, оста­ёт­ся кра­ем бес­про­свет­ной нуж­ды…)

В посёл­ке счи­та­ли, буд­то у Дар­жея пому­тил­ся разум отто­го, что он мно­го читал. Кажет­ся, он в самом деле знал мно­гое – то, чего в этом воз­расте не зна­ют дру­гие. Ино­гда он под­хо­дил и про­тя­ги­вал руку – ждал, что кто-​то ему даст поесть. И пытал­ся раз­го­ва­ри­вать с нами – начи­нал живо рас­ска­зы­вать что-​то непо­нят­ное, очень доб­рое. Но вре­мя было голод­ное. И вот, со сме­хом и улу­лю­ка­ньем – «Даржей-​дурачок!» – наша вата­га сно­ва при­ня­лась бро­сать в него камеш­ки. В общем азар­те кинул и я…

Пом­ню, он как-​то удив­лён­но обер­нул­ся к нам – и раз: кровь у него пошла из голо­вы. И такой испу­ган­ный, откры­тый взгляд был у него. Испуг, непо­ни­ма­ние, недо­уме­ние, вопрос «за что?» – всё это сто­я­ло в его гла­зах… Я не знаю, чей камень попал тогда в Дар­жея – чей имен­но рас­сёк ему кожу. Но я пом­ню своё ощу­ще­ние кам­ня в пра­вой руке. Это ощу­ще­ние вспом­ни­лось очень отчёт­ли­во, когда я дер­жал мала­хи­то­вый камень. Уже – в левой. В той руке, кото­рой не бьют. В той руке, кото­рая бли­же – к серд­цу… Вер­ну­лось то ощу­ще­ние через многие-​многие годы. И вот на каком, страш­ном для Рос­сии, месте. И вот при каких стран­ных обсто­я­тель­ствах…

А Дар­жея после того слу­чая мы боль­ше не виде­ли. Он болел и умер, спу­стя вре­мя, от сво­ей неве­до­мой болез­ни. Мать моя тогда рабо­та­ла посу­до­мой­кой, а ещё – сани­тар­кой в боль­ни­це. Дежу­ри­ла по ночам. Я оста­вал­ся один. И вооб­ра­же­ние моё после смер­ти Дар­жея было неспо­кой­ным. Оно не дава­ло уснуть. Я вспо­ми­нал, думал ноча­ми о слу­чив­шем­ся. А тут – чёр­ное окно, штор­ка не совсем задёр­ну­та… И я отчёт­ли­во уви­дел одна­жды в окне, сре­ди ночи, лицо Дар­жея – одут­ло­ва­тый умер­ший маль­чик смот­рел в зем­лян­ку сна­ру­жи. С тем самым недо­уме­ни­ем – «за что?».

Пом­ню, я силь­но пере­пу­гал­ся, забил­ся под кро­вать. Потом выгля­ды­вал – в стра­хе. И пря­тал­ся сно­ва. Нако­нец я заснул там же, под кро­ва­тью. Утром вер­ну­лась с рабо­ты мама. Она не мог­ла понять, что со мной тво­рит­ся – я дро­жал, выби­ра­ясь из-​под кро­ва­ти. И я ска­зал ей: «Мама! Дар­жей при­хо­дил…».

Вот, являл­ся он мне тогда… Я пони­мал, что вряд ли мой кро­шеч­ный камень был при­чи­ной ско­рой смер­ти буря­та Дар­жея. Но с дет­ских лет я понял остро­ту и непо­мер­ную тяжесть это­го пере­жи­ва­ния: когда что-​то непра­вед­ное дела­ет­ся всей тол­пой, а вину ты берёшь цели­ком на себя одно­го – толь­ко на себя. И несёшь её в себе всю жизнь.

Потом я уже нико­гда не мог смот­реть спо­кой­но, как люди швы­ря­ют кам­ни в кусты, в море, или в реч­ку. Для меня это всё живое. А всё живое – еди­но. Когда кто-​то это делал, то боль­но отда­ва­лось в душе. Отче­го так – не знаю. Может быть, что-​то в при­ро­де чело­ве­ка про­ти­вит­ся, пре­пят­ству­ет, гово­рит изнут­ри: «Не надо раз­ру­шать то, что есть – раз­би­вать кам­нем кра­со­ту, нано­сить уда­ры по тому, что созда­но при­ро­дой, не надо брать в руку камень для брос­ка – не в поряд­ке само­обо­ро­ны или защи­ты кого-​то, а так, без вся­кой нуж­ды».

Но когда люди бро­са­ют не кам­ни, а булыж­ни­ки, и не в реч­ную вол­ну, а в люд­скую, как это было в 1993!.. Луч­ше – не раз­бра­сы­вать. Луч­ше соби­рать.

Ино­гда мне хочет­ся про­кри­чать на весь свет: «Люди! Не раз­бра­сы­вай­те кам­ни! Не раз­ру­шай­те создан­ное рука­ми чело­ве­ка! Не уби­вай­те Боже­ствен­ную при­ро­ду – вокруг себя и в себе самом!»

Скла­ды­вать надо – каме­шек к камеш­ку. Стро­ить. Сози­дать. Соби­рать. И всё будет хоро­шо.

Хра­ни нас, Боже.