Татьяна Захарова. Волною памяти

ТАТЬЯНА ЗАХАРОВА (ОПРЯ)
Окон­чи­ла Тех­ни­че­ский Уни­вер­си­тет Мол­до­вы (TUM) и Укра­ин­ский Поли­гра­фи­че­ский инсти­тут име­ни И. Федо­ро­ва. Автор трех книг поэ­зии и одной пуб­ли­ци­сти­ки. Лау­ре­ат меж­ду­на­род­ной пре­мии име­ни Л. Татья­ни­че­вой.
Печа­та­лась в жур­на­лах: «Воз­дух», «Гори­зонт», «Иеру­са­лим­ский жур­нал», «Каре­лия», «Влта­ва», «Рус­ское сло­во», «Веси» и др. изда­ни­ях.
Член Ассо­ци­а­ции рус­ских писа­те­лей Рес­пуб­ли­ки Мол­до­ва.

---

* * *

Вол­ною памя­ти при­не­се­ны на сушу
все камуш­ки, все пест­рые ракуш­ки –
не назван­ные мной пока сло­ва.
Все пере­ме­ша­но в мор­ском кру­го­во­ро­те:
соле­ная вода в песок ухо­дит,
лишь пена засты­ва­ет, как кан­ва.

Пере­би­рать сло­ва в руке, как чет­ки,
пока в зву­ча­нье не про­сту­пит чет­кость,
пока не обна­жат­ся смысл и ритм.
Не огра­нят­ся пау­зы и зву­ки –
соглас­но поэ­ти­че­ской нау­ке –
путем души, раз­мер­но­сти и рифм.

Вос­при­ни­мая обра­зы, как ветер,
рас­смат­ри­вая, как цве­ты в буке­те,
рас­про­буя, как леде­нец на вкус –
сколь­же­ние неяс­ной полу­те­ни –
то самое пре­крас­ное мгно­ве­нье,
кото­рое рас­тра­тить я боюсь.

* * *

…Уста­лость насти­га­ет ино­гда,
как сквозь про­ре­хи мут­ная вода:
сулит потоп все­лен­ский,
кру­жит, вер­тит.
И вовсе накры­ва­ет с голо­вой
почти у поло­сы бере­го­вой,
когда уже не веришь в то,
что смер­тен.

…И все. А даль­ше – свет.
Ты моло­дой,
и мы вдоль поло­сы бере­го­вой
идем за набе­га­ю­щей водою.
Вода смы­ва­ет зыб­кие сле­ды
и на лодыж­ках капель­ки воды,
как про­пуск в изме­ре­ние дру­гое.

…И все. И сно­ва мечешь­ся в жару,
кому-​то обе­ща­ешь «Не умру»!
Летит над поло­сой бере­го­вою
душа твоя, то чай­кой, то звез­дой,
куму­ля­тив­ной кап­лей дож­де­вой,
чтоб стать части­цей это­го при­боя.

* * *

На фото­гра­фии, кото­рой мно­го лет… –
cка­жи, зачем мне вспом­ни­лось об этом?
Есть я с дру­зья­ми. И летя­щий свет.
И город весь пере­ли­цо­ван све­том.

Все так недав­но, но уже дав­но:
мой взгляд сколь­зит по столь люби­мым лицам
ретро­спек­ти­вой ста­ро­го кино.
…Ах, эта розоч­ка в тво­ей пет­ли­це!

Мину­ло столь­ко лет, как мы поврозь,
мы – сек­то­ра разо­рван­но­го кру­га.
И если бы нам встре­тить­ся при­шлось,
то, может, не узна­ли бы друг дру­га.

И толь­ко ощу­ще­ни­ем люб­ви
вле­ко­мые, тот час бы огля­ну­лись,
что­бы ска­зать: «Пожа­луй­ста, живи!»
и вновь исчез­нуть в лаби­рин­те улиц.

* * *

…Я так ску­чаю по тебе. Я так ску­чаю,
что голо­сов чужих не раз­ли­чаю –
все жду, когда услы­шу голос твой.
А вре­мя изме­ря­ет­ся года­ми,
пар­се­ка­ми, арк­ти­че­ски­ми льда­ми –
вооб­ще, ничем. У вре­ме­ни про­стой.

Пре­зрев себя за силу и за сла­бость,
всего-​то, что и оста­ет­ся жалость –
оса­док чувств на доныш­ке души.
А может быть, – вот так-​то все и надо:
она тебе – огра­да и награ­да
за прав­ды ложь и бла­го­род­ство лжи.

Котом­ка нище­го – вели­кое богат­ство!
И мне понят­ны те, кто со зло­рад­ством
гля­дят на впе­чат­ля­ю­щий багаж.
И, без­услов­но, вовсе не слу­чай­но,
что я так силь­но по тебе ску­чаю,
мой, веч­ный, мой бла­го­сло­вен­ный страж.

* * *

Почти что пол­день. Южный город. Лето.
Все не оде­ты, а ско­рей – раз­де­ты.
И душ­но – дело кон­чит­ся дождем.
Румя­нят­ся на вет­ках абри­ко­сы
и над водой лени­во кру­жат осы,
когда мы из колон­ки ржа­вой пьем.

А на забо­ры нава­ли­лись розы
Как зной­ные тор­гов­ки на При­во­зе.
Ярка тра­ва, по сте­нам вьет­ся хмель.
Как звезд­ча­тый чубуш­ник у доро­ги
сокрыл про­вин­ци­аль­ные чер­то­ги
твоя запе­чат­ле­ет аква­рель.

Заво­ро­жен­ные чистей­шим этим све­том
и Киши­нев­ским сума­сшед­шим летом
сло­ня­ем­ся по горо­ду с тобой.
Так моло­ды, бес­печ­ны и без­дом­ны
в неожив­лен­ных улоч­ках укром­ных
рису­ем и пере­жи­да­ем зной.

* * *

А лето вдруг понес­лось, как по индей­ской тро­пе.
И мы за ним – на «авось», и мы за ним налег­ке.
Негла­же­ный сара­фан, сви­стуль­ка из камы­ша –
реаль­ный само­об­ман, бес­при­вяз­ная душа.

Неле­по: от трын-​травы – до вся­че­ской пест­ро­ты.
Как, с нами уже на «вы»? – А мы до сих пор на «ты».

Гре­мя­щий вело­си­пед летит напе­ре­гон­ки,
и взрос­лые дети вслед сме­ют­ся из-​под руки.

Постой, обо­жди чуть-​чуть, не смей туда без меня!
Стру­на обо­рвет­ся вдруг, над­трес­ну­то про­зве­ня…

…Ино­го про­стран­ства быт давай обжи­вать вдво­ём.
А зна­чит – здесь мож­но быть.
И лето вид­но в про­ем.

* * *

Ах, как при­су­ща южным горо­дам
вне­зап­ная измен­чи­вость пого­ды:
то зной, то снег, то талая вода,
то ливень раз­вер­за­ет небо­сво­ды.

Вот так и мы – залож­ни­ки небес:
с утра сме­ем­ся, к вече­ру печаль­ны.
Под­вер­жен каж­дый, ока­зав­шись здесь
всем пере­ме­нам кли­ма­та слу­чай­ным.

Ах, дети юга, ваш неве­рен нрав!
И обви­нив меня в про­ти­во­ре­чии,
ты вся­кий раз ока­жешь­ся неправ,
посколь­ку, как пого­да сам измен­чив.

Я нена­ви­жу! Я тебя люб­лю!
И каж­дое дыха­ние лов­лю.

* * *

А быва­ют мгно­ве­нья такие –
когда стран­ная лег­кость нахлы­нет,
объ­яс­ни­мая толь­ко во сне:
то ли ветер над полем проснул­ся,
то ли ангел к пле­чу при­кос­нул­ся,
то ли это при­ви­де­лось мне.

И тре­пе­щешь и теп­лишь­ся све­том,
и так стран­но об этом, об этом…
А без это­го тоже – никак.
И в душе не смя­те­нье – сми­ре­нье –
вдоль летя­щие лег­кие тени,
нет, не сумрак, а так – полу­мрак.

Ах, душа вос­па­рит безыс­кус­но:
то ли радост­но ей, то ли груст­но,
то ли тяжесть на серд­це лег­ла…
И не зная – как быть с этим даль­ше
меж­ду «будет отныне» и «рань­ше», –
засы­па­ет, уткнув­шись в кры­ла

* * *

Это все о люб­ви, –
да и сам ты, по сути – любовь, –
эта веч­ная неж­ность и крат­кость обе­щан­ной встре­чи.
И когда я тобой зады­ха­юсь – не пре­ко­словь,
рас­сто­я­нья и вре­мя не лечат. Поверь мне, не лечат…

…Эта пре­дан­ность
сирым, осен­ним дво­рам,
неиз­беж­ность дви­же­ния в веч­ном трол­лей­бус­ном кру­ге –
это то, что со мной, что уже нико­му не отдам,
это пти­чье пред­чув­ствие веч­но летя­щих друг к дру­гу.

Все, что ты – о люб­ви.
Каж­дый вдох твой – конеч­но, любовь!
И слу­чай­ность каса­нья, и сло­во боль­нее каса­нья –
неболь­шая награ­да и вовсе неле­пый улов
в столь недоб­рой нау­ке под веч­ным назва­ньем «про­ща­нье».

…И тру­бят журав­ли,
рас­тво­ря­ясь в тво­ем дале­ке.
И озяб­шие стаи поки­да­ют про­сту­жен­ный город.
Я ж опять – о люб­ви, о без­жа­лост­ном, остром крю­ке
На кото­рый весь мир с сотво­ре­нья – поныне нако­лот.

* * *

Самой неброс­кой порою весен­ней
спать зата­ив­шим­ся в холод рас­те­ньем –
ман­ны небес­ной не ждать.
Бабоч­кой в коконе, пулей в патроне –
как бы неглас­но участ­вуя в гоне,
но не пыта­ясь бежать.

Это потом уже стая сорвет­ся,
это потом уже Буг разо­льет­ся,
грох­нут о зем­лю лучи.
Ну а пока, согре­ва­ют ладо­ни,
в лого­ве тем­ном фев­раль­ские сони
жел­тым огар­ком све­чи.

Про­сят тихонь­ко, чтоб солн­це вер­ну­лось
что­бы зве­рье поско­рее просну­лось,
опо­хме­лясь черем­шой.
Про­сят, бор­мо­чут неле­пые риф­мы,
буд­то сло­ва сочи­ня­ют молит­вы
стран­ной, неле­пой, боль­шой.

* * *

Спро­сишь – как я сего­дня? – Да ниче­го,
про­сто дол­бит заты­лок раз­ме­рен­ный ход часов:
не смах­нешь с щеки, не закро­ешь­ся рука­вом
от кру­жа­щих­ся чер­ных воро­нов, белых сов.

От того, что дома нава­ли­лись, как в страш­ном сне,
что гра­фич­ность улиц до боли режет гла­за.
Что никак не рас­та­ет вче­раш­ний снег –
как за хля­стик паль­тиш­ко тянет – назад, назад.

…А зима, заце­пив­шись, повис­ла на про­во­дах,
как несо­мый вет­ром шур­ша­щий, пустой пакет.
И в застыв­ших тем­ных, сумрач­ных горо­дах
ждут вес­ны – пана­цеи от зим­них бед.

И налет скар­ла­ти­ны, и пышу­щий жаром сон,
сле­зы с липо­вым чаем напо­по­лам,
и озноб… Но вне­зап­но со всех сто­рон
вдруг объ­явит вес­на наступ­ле­нье по всем фрон­там:

и рва­нет­ся по жилам дере­вьев пья­ня­щий сок,
воз­дух слов­но отта­ял – све­жо, све­жо!
И нахаль­но про­клю­нет­ся пер­вый смеш­ной росток.
Спро­сишь – как я сего­дня? – Да хоро­шо!

* * *

Когда при­хо­дит вре­мя неиз­вест­но­сти,
над всей зем­лей,
над всей дурац­кой мест­но­стью
завис­нув, сто­нет зауныв­ный блюз.
Науш­ни­ки от пле­е­ра запу­та­ны,
секун­ды исчис­ля­ют­ся мину­та­ми:
дер­жи меня за руку – я боюсь…

И вновь зима, и, выпав в утро зяб­кое –
неис­тре­би­мой лисьею повад­кою –
в орна­мент снеж­ный впу­ты­вать сле­ды,
с такой замет­ной южною небреж­но­стью
опять лечу. И вдруг заме­чу – преж­не­го
не навер­стать. И мы уже седы.

Но в нас так мно­го свет­ло­го и лег­ко­го!
По-​прежнему не вла­стен над поход­кою
весь опыт одо­ле­ния пре­град.
И в этот снеж­ный морок и кру­же­ние
суро­вой нит­кою к себе при­шей меня –
не поз­во­ляй загля­ды­вать назад.

* * *

Бог с тобой! Тяже­ло под Богом –
мне с Ним лег­че изда­ле­ка.
И суро­вым биб­лей­ским сло­гом
не ложит­ся моя стро­ка.

С божьей сви­той обще­нье лег­че,
меж собой мы дав­но на «ты»,
и тихонь­ко мне дышат в пле­чи
спра­ва – анге­лы, сле­ва – коты.

Даже если хожу по краю,
в лютом холо­де мне теп­ло,
пото­му что все­гда согре­ва­ют
сле­ва – лапа, спра­ва – кры­ло.

И не спра­ши­вай: мол, отку­да
знаю мно­гое напе­ред?
надо мной – пер­на­тое чудо,
на коле­нях – урча­щий кот.

* * *

Ты сто­ишь, упе­рев­шись лбом в стек­ло, –
за окном забе­лен­ным – сне­го­пад.
Боже мой, сколь­ко снега-​то наме­ло!
Там, вни­зу маши­ны пол­зут наугад,

там, вни­зу сквозь морок и фона­ри
неза­мет­на улич­ная суе­та.
Что c тобой не так? Зво­ни, гово­ри!
Это луч­ше, лег­че, чем мае­та.

Чем мета­нье в замкну­той тем­но­те,
где есть кофе и ском­кан­ная постель,
в коммунально-​питерской тес­но­те,
за сте­ной кото­рой сну­ет метель.

Позво­ни, этот ста­рый чудак Алекс Белл
зря ли прин­цип выду­мал вол­но­вой?
Вот и неба край уже посе­дел,
вот и лег­че ста­ло. И я с тобой.

* * *

Этот снег не при­нес ощу­ще­нья зимы –
как в пустых деко­ра­ци­ях падал и падал,
отра­жая сколь­же­ние блед­ной луны
по замерз­шим домам, по чер­не­ным огра­дам.

Ты почув­ству­ешь страх и затеп­лишь огонь,
будешь дол­го смот­реть, как сго­ра­ют поле­нья.
Снег летит и летит мимо тем­ных окон,
покры­вая еще неостыв­шую зем­лю.

И окру­га затих­ла от зим­них тре­вог
без обыч­но­го шума, огней и дви­же­нья.
Лишь соба­ка при­шла и свер­ну­лась у ног
как един­ствен­ный друг или про­сто спа­се­нье.

* * *

Маль­чиш­кам не хва­ти­ло дере­вян­ных авто­ма­тов,
дев­чон­ки не дожда­лись буке­тов и огней.
Но вот реше­нье при­ня­то, тра­ва едва при­мя­та,
и цель не за гора­ми. И мы стре­мим­ся к ней.

А мы – вось­ми­де­ся­тые и даже девя­но­стые:
бана­но­вые, дудоч­ные, пест­рые кле­ша.
Не веря­щие на сло­во, отча­ян­ные до смер­ти,
нахаль­ные под­ки­ды­ши, бес­плот­ная душа.

Мы были кру­че всех: твор­цы и уго­лов­ни­ки.
Мы ста­ли луч­ше мно­гих – все било через край!
Нас вре­мя оста­но­вит ли, свя­тые ли угод­ни­ки:
я толь­ко одно­го про­шу – играй, май лав, играй…

* * *

Не июнь, не июль, а про­жа­рен­ный жест­кий август,
как никем не люби­мый сто­гла­зый, бес­сон­ный Аргус,
направ­ля­ет по устью Леты ладью –
не Харон дре­му­чий… И все-​таки я оста­нусь.
«Потер­пи» – себе гово­рю я – «всего-​то малость,
все изме­нит­ся к сен­тяб­рю».

Все изме­нит­ся к луч­ше­му осе­ни этой в нача­ле,
Мы про­стим все, что летом еще нико­му не про­ща­ли:
отпус­каю, сту­пай­те себе, не дер­жу.
Мрач­ный Аргус к бере­гу тихо при­ча­лит.
И не Стикс, но Лета стру­ит печа­ли.
Все в поряд­ке, Аргус.

Я выхо­жу.

* * *

Я не знаю, за что нам дает­ся вне­зап­ный покой,
чтоб лежать на скри­пу­чих дос­ках дере­вян­но­го пир­са
и сле­дить за зака­том, и про­сто сле­дить за рекой -
быть не в силах отвлечь­ся, пока нава­жде­ние длит­ся.

Рыба­ки ловят рыбу, шумит вда­ле­ке ребят­ня,
про­плы­ва­ет гуси­ная стая подоб­но арма­де.
Я не знаю, за что это сча­стье настиг­ло меня:
этот дождь, этот свет, эта неж­ность, с кото­рой не сла­дить.

Раз­го­во­ров неспеш­ность за нашим весе­лым сто­лом –
все, что рань­ше ска­зать мы, пожа­луй, смог­ли бы едва ли.
Так спа­са­ют­ся души: теп­лом и домаш­ним вином,
и вол­шеб­ной тра­вою, кото­рую мы соби­ра­ли.

* * *

Два горо­да гар­мо­нии моей –
сереб­ря­ные, тре­пет­ные нити:
Зла­тая Пра­га и под руку с ней
чуть чопор­ный, вели­ко­леп­ный Питер.

Не вы сто­я­ли у моих начал,
не вы, не вы вер­ши­ли круг собы­тий.
Но раз­би­ва­лись беды о при­чал
Невы. А ста­ло быть – забы­ты..

Но в тишине, но в даль­ней тишине,
не раз­ру­ша­е­мой бие­ньем сло­ва,
мой Тель-​Авив, хоть вспом­ни обо мне
в запла­кан­ной жилет­ке Киши­не­ва.

* * *

О наши встре­чи в Киши­не­ве, о бес­при­ют­ные мета­нья,
о испы­та­нье отчуж­де­ньем, вер­нув­ших­ся из дома в дом!
Где в каж­дом выска­зан­ном сло­ве такая горечь пони­ма­нья,
и нету пра­ва на сомне­нья и оправ­да­ния сты­дом.

Мы так надол­го все запом­ним. И вновь забу­дем, воз­вра­ща­ясь.
И задох­нем­ся, лишь уви­дев сколь­же­нье взлет­ной поло­сы.
Опять почув­ство­вав без­дом­ность, без­дон­ность вре­ме­ни под кра­ем
где лишь Сатурн пере­сы­па­ет свои песоч­ные часы.

* * *

…чер­то­по­лох,
боярыш­ник,
ореш­ник.

Сер­гей Пагын

А за домом еще теп­ло
и жуж­жат полу­сон­ные пче­лы.
И соба­ка лежит, слов­но сфинкс,
зани­мая сту­пень­ку крыль­ца.
Всей цыган­щине преж­ней назло
мы теперь без­на­деж­но осед­лы –
это осень, мой друг, это сплин –
чай из мяты и чабре­ца.

Ах, какая вокруг бла­го­дать!
Как ореш­ник опять уро­дил­ся,
Как боярыш­ник ярко дозрел
И кали­но­вый куст не заглох.
Этой сол­неч­ной неге под стать
Наша осень про­зрач­ная длит­ся.
Лишь вда­ли, как послед­ний пре­дел
почер­нев­ший чер­то­по­лох

* * *

Мне до тебя добрать­ся – не знаю, как и быть?
На билет плац­карт­ный копе­еч­ки копить…
Буты­лоч­ки сда­вать, копе­еч­ки копить,
под утро у окош­ка про­мерз­ше­го гру­стить.

Пока все там нако­пит­ся – гостин­цы собе­ру,
сама себе при­ду­маю забав­ную игру:
вот яблоч­ко румя­ное, вот теп­лые нос­ки –
и нож­ки не озяб­нут, и яблоч­ком хру­сти.

Еще я при­вез­ла бы тебе, мой друг, мой свет
ряби­но­вых, отча­ян­ных вето­чек букет.
Чтоб ты смот­рел на веточ­ки до само­го утра…
Ну, что еще при­ду­мать? Закон­чи­лась игра.

…буты­лоч­ки сда­ют­ся, копе­еч­ки копят­ся…
И поез­да чужие к тебе, мой милый мчат­ся.

* * *

Надеж­да и при­ста­ни­ще мое –
незри­мая лазей­ка к отре­ше­нью.
При­ду­ман­ное зыб­кое житье,
при­бе­жи­ще спа­си­тель­ных реше­ний,
куда забить­ся, боже, как лег­ко
и нереально-​тягостно вер­нуть­ся.
Так про­ли­тое утром моло­ко
к зака­ту дня не может не свер­нуть­ся.

Надеж­да и при­ста­ни­ще мое,
обнос­ки, непри­кры­тые запла­той.
Как басти­он пози­ции сда­ет
моя стро­ка, моя пустая тра­та.

* * *

Такой туман лишь в горо­де моем:
завис на вет­ках, опу­стил­ся ниже.
Ове­чьей шер­стью прет в двер­ной про­ем,
коша­чьим язы­ком шер­ша­вым лижет.

И ежишь­ся, уку­тав­шись в паль­то.
Сцеп­ля­ешь руки, поза­быв пер­чат­ки,
под рву­щим­ся поры­ва­ми зон­том,
под стран­ным про­яв­ле­ни­ем осад­ков.

В таком тумане мож­но уме­реть,
когда иска­же­на вся суть про­стран­ства:
Вода повсю­ду, но исчез­ла твердь.
И ось зем­ная – это про­сто жердь,
нет коор­ди­нат, а зна­чит – посто­ян­ства.

В таком тумане точ­но про­па­ду,
пой­ду на звук и вый­ду в зяб­кой роще,
где, как и я, рас­те­рян­но бре­дут
ушед­шие.

На смут­ный коло­коль­чик,
зову­щий нас в дале­кий зыб­кий круг.
На звук,

что смолк­нет в шоро­хе дождя,
и упа­дет, как рва­ная бума­га.
И день сто­ит. И на поро­ге дня
стою,
не смея сде­лать шага.