Татьяна Захарова. Бюро Постышева

ТАТЬЯНА ЗАХАРОВА (ОПРЯ)
Окончила Технический Университет Молдовы (TUM) и Украинский Полиграфический институт имени И. Федорова. Автор трех книг поэзии и одной публицистики. Лауреат международной премии имени Л. Татьяничевой.
Печаталась в журналах: «Воздух»,  «Горизонт», «Иерусалимский журнал», «Карелия», «Влтава», «Русское слово», «Веси» и др. изданиях.
Член Ассоциации русских писателей Республики Молдова.


 

* * *

Волною памяти принесены на сушу
все камушки, все пестрые ракушки –
не названные мной пока слова.
Все перемешано в морском круговороте:
соленая вода в песок уходит,
лишь пена застывает, как канва.

Перебирать слова в руке, как четки,
пока в звучанье не проступит четкость,
пока не обнажатся смысл и ритм.
Не огранятся паузы и звуки –
согласно поэтической науке –
путем души, размерности и рифм.

Воспринимая образы, как ветер,
рассматривая, как цветы в букете,
распробуя, как леденец на вкус –
скольжение неясной полутени –
то самое прекрасное мгновенье,
которое растратить я боюсь.

 

* * *

…Усталость настигает иногда,
как сквозь прорехи мутная вода:
сулит потоп вселенский,
кружит, вертит.
И вовсе накрывает с головой
почти у полосы береговой,
когда уже не веришь в то,
что смертен.

…И все. А дальше – свет.
Ты молодой,
и мы вдоль полосы береговой
идем за набегающей водою.
Вода смывает зыбкие следы
и на лодыжках капельки воды,
как пропуск в измерение другое.

…И все. И снова мечешься в жару,
кому-то обещаешь «Не умру»!
Летит над полосой береговою
душа твоя, то чайкой, то звездой,
кумулятивной каплей дождевой,
чтоб стать частицей этого прибоя.

 

* * *

На фотографии, которой много лет… –
cкажи, зачем мне вспомнилось об этом?
Есть я с друзьями. И летящий свет.
И город весь перелицован светом.

Все так недавно, но уже давно:
мой взгляд скользит по столь любимым лицам
ретроспективой старого кино.
…Ах, эта розочка в твоей петлице!

Минуло столько лет, как мы поврозь,
мы – сектора разорванного круга.
И если бы нам встретиться пришлось,
то, может, не узнали бы друг друга.

И только ощущением любви
влекомые, тот час бы оглянулись,
чтобы сказать: «Пожалуйста, живи!»
и вновь исчезнуть в лабиринте улиц.

Старый Кишинёв. Бюро Постышева
Vitalie Grisciuc «Old Chisinau», 40×55 cm, pen and color ink, drawing, paper, 2017 sold, рrivate collection.
Vitalie Grisciuc «Старый Кишинев», 40×55 см, перо, цветная тушь, бумага, 2017, частная коллекция.

 

* * *

…Я так скучаю по тебе. Я так скучаю,
что голосов чужих не различаю –
все жду, когда услышу голос твой.
А время измеряется годами,
парсеками, арктическими льдами –
вообще, ничем. У времени простой.

Презрев себя за силу и за слабость,
всего-то, что и остается жалость –
осадок чувств на донышке души.
А может быть, – вот так-то все и надо:
она тебе — ограда и награда
за правды ложь и благородство лжи.

Котомка нищего – великое богатство!
И мне понятны те, кто со злорадством
глядят на впечатляющий багаж.
И, безусловно, вовсе не случайно,
что я так сильно по тебе скучаю,
мой, вечный, мой благословенный страж.

 

* * *

Почти что полдень. Южный город. Лето.
Все не одеты, а скорей – раздеты.
И душно – дело кончится дождем.
Румянятся на ветках абрикосы
и над водой лениво кружат осы,
когда мы из колонки ржавой пьем.

А на заборы навалились розы
Как знойные торговки на Привозе.
Ярка трава, по стенам вьется хмель.
Как звездчатый чубушник у дороги
сокрыл провинциальные чертоги
твоя запечатлеет акварель.

Завороженные чистейшим этим светом
и Кишиневским сумасшедшим летом
слоняемся по городу с тобой.
Так молоды, беспечны и бездомны
в неоживленных улочках укромных
рисуем и пережидаем зной.

 

* * *

А лето вдруг понеслось, как по индейской тропе.
И мы за ним – на «авось», и мы за ним налегке.
Неглаженый сарафан, свистулька из камыша –
реальный самообман, беспривязная душа.

Нелепо: от трын-травы – до всяческой пестроты.
Как, с нами уже на «вы»? — А мы до сих пор на «ты».

Гремящий велосипед летит наперегонки,
и взрослые дети вслед смеются из-под руки.

Постой, обожди чуть-чуть, не смей туда без меня!
Струна оборвется вдруг, надтреснуто прозвеня…

…Иного пространства быт давай обживать вдвоём.
А значит – здесь можно быть.
И лето видно в проем.

 

* * *

Ах, как присуща южным городам
внезапная изменчивость погоды:
то зной, то снег, то талая вода,
то ливень разверзает небосводы.

Вот так и мы – заложники небес:
с утра смеемся, к вечеру печальны.
Подвержен каждый, оказавшись здесь
всем переменам климата случайным.

Ах, дети юга, ваш неверен нрав!
И обвинив меня в противоречии,
ты всякий раз окажешься неправ,
поскольку, как погода сам изменчив.

Я ненавижу! Я тебя люблю!
И каждое дыхание ловлю.

Бюро Постышева. Кишинев, улица Михай Эминеску
Antonina Grisciuc «Old Chisinau, Mihai Eminescu Str.», oil on canvas, 2018 sold.
Антонина Грищук «Старый Кишинев, улица Михай Эминеску», холст, масло, 2018.

 

* * *

А бывают мгновенья такие –
когда странная легкость нахлынет,
объяснимая только во сне:
то ли ветер над полем проснулся,
то ли ангел к плечу прикоснулся,
то ли это привиделось мне.

И трепещешь и теплишься светом,
и так странно об этом, об этом…
А без этого тоже – никак.
И в душе не смятенье – смиренье –
вдоль летящие легкие тени,
нет, не сумрак, а так – полумрак.

Ах, душа воспарит безыскусно:
то ли радостно ей, то ли грустно,
то ли тяжесть на сердце легла…
И не зная – как быть с этим дальше
между «будет отныне» и «раньше», –
засыпает, уткнувшись в крыла

 

* * *

Это все о любви, –
да и сам ты, по сути – любовь, –
эта вечная нежность и краткость обещанной встречи.
И когда я тобой задыхаюсь – не прекословь,
расстоянья и время не лечат. Поверь мне, не лечат…

…Эта преданность
сирым, осенним дворам,
неизбежность движения в вечном троллейбусном круге –
это то, что со мной, что уже никому не отдам,
это птичье предчувствие вечно летящих друг к другу.

Все, что ты – о любви.
Каждый вдох твой – конечно, любовь!
И случайность касанья, и слово больнее касанья –
небольшая награда и вовсе нелепый улов
в столь недоброй науке под вечным названьем «прощанье».

…И трубят журавли,
растворяясь в твоем далеке.
И озябшие стаи покидают простуженный город.
Я ж опять — о любви, о безжалостном, остром крюке
На который весь мир с сотворенья – поныне наколот.

 

* * *

Самой неброской порою весенней
спать затаившимся в холод растеньем –
манны небесной не ждать.
Бабочкой в коконе, пулей в патроне –
как бы негласно участвуя в гоне,
но не пытаясь бежать.

Это потом уже стая сорвется,
это потом уже Буг разольется,
грохнут о землю лучи.
Ну а пока, согревают ладони,
в логове темном февральские сони
желтым огарком свечи.

Просят тихонько, чтоб солнце вернулось
чтобы зверье поскорее проснулось,
опохмелясь черемшой.
Просят, бормочут нелепые рифмы,
будто слова сочиняют молитвы
странной, нелепой, большой.

 

* * *

Спросишь – как я сегодня? – Да ничего,
просто долбит затылок размеренный ход часов:
не смахнешь с щеки, не закроешься рукавом
от кружащихся черных воронов, белых сов.

От того, что дома навалились, как в страшном сне,
что графичность улиц до боли режет глаза.
Что никак не растает вчерашний снег –
как за хлястик пальтишко тянет – назад, назад.

…А зима, зацепившись, повисла на проводах,
как несомый ветром шуршащий, пустой пакет.
И в застывших темных, сумрачных городах
ждут весны – панацеи от зимних бед.

И налет скарлатины, и пышущий жаром сон,
слезы с липовым чаем напополам,
и озноб… Но внезапно со всех сторон
вдруг объявит весна наступленье по всем фронтам:

и рванется по жилам деревьев пьянящий сок,
воздух словно оттаял – свежо, свежо!
И нахально проклюнется первый смешной росток.
Спросишь – как я сегодня? – Да хорошо!

Сбор винограда
Vitalie Grisciuc «Grape harvesting», watercolor, paper, 2018 sold.
Виталие Грищук «Сбор винограда», акварель, бумага, 2018.

 

* * *

Когда приходит время неизвестности,
над всей землей,
над всей дурацкой местностью
зависнув, стонет заунывный блюз.
Наушники от плеера запутаны,
секунды исчисляются минутами:
держи меня за руку – я боюсь…

И вновь зима, и, выпав в утро зябкое –
неистребимой лисьею повадкою –
в орнамент снежный впутывать следы,
с такой заметной южною небрежностью
опять лечу. И вдруг замечу – прежнего
не наверстать. И мы уже седы.

Но в нас так много светлого и легкого!
По-прежнему не властен над походкою
весь опыт одоления преград.
И в этот снежный морок и кружение
суровой ниткою к себе пришей меня –
не позволяй заглядывать назад.

 

* * *

Бог с тобой! Тяжело под Богом –
мне с Ним легче издалека.
И суровым библейским слогом
не ложится моя строка.

С божьей свитой общенье легче,
меж собой мы давно на «ты»,
и тихонько мне дышат в плечи
справа – ангелы, слева – коты.

Даже если хожу по краю,
в лютом холоде мне тепло,
потому что всегда согревают
слева – лапа, справа – крыло.

И не спрашивай: мол, откуда
знаю многое наперед?
надо мной – пернатое чудо,
на коленях – урчащий кот.

 

* * *

Ты стоишь, уперевшись лбом в стекло, –
за окном забеленным – снегопад.
Боже мой, сколько снега-то намело!
Там, внизу машины ползут наугад,

там, внизу сквозь морок и фонари
незаметна уличная суета.
Что c тобой не так? Звони, говори!
Это лучше, легче, чем маета.

Чем метанье в замкнутой темноте,
где есть кофе и скомканная постель,
в коммунально-питерской тесноте,
за стеной которой снует метель.

Позвони, этот старый чудак Алекс Белл
зря ли принцип выдумал волновой?
Вот и неба край уже поседел,
вот и легче стало. И я с тобой.

 

* * *

Этот снег не принес ощущенья зимы –
как в пустых декорациях падал и падал,
отражая скольжение бледной луны
по замерзшим домам, по черненым оградам.

Ты почувствуешь страх и затеплишь огонь,
будешь долго смотреть, как сгорают поленья.
Снег летит и летит мимо темных окон,
покрывая еще неостывшую землю.

И округа затихла от зимних тревог
без обычного шума, огней и движенья.
Лишь собака пришла и свернулась у ног
как единственный друг или просто спасенье.

Старый Кишинев
Vitalie Grisciuc «Old Chisinau. Sunny bunnies», watercolor, paper, 2016 sold.
Виталие Грищук «Старый Кишинев, Солнечные зайчики», акварель, бумага, 2016.

 

* * *

Мальчишкам не хватило деревянных автоматов,
девчонки не дождались букетов и огней.
Но вот решенье принято, трава едва примята,
и цель не за горами. И мы стремимся к ней.

А мы — восьмидесятые и даже девяностые:
банановые, дудочные, пестрые клеша.
Не верящие на слово, отчаянные до смерти,
нахальные подкидыши, бесплотная душа.

Мы были круче всех: творцы и уголовники.
Мы стали лучше многих – все било через край!
Нас время остановит ли, святые ли угодники:
я только одного прошу – играй, май лав, играй…

 

* * *

Не июнь, не июль, а прожаренный жесткий август,
как никем не любимый стоглазый, бессонный Аргус,
направляет по устью Леты ладью –
не Харон дремучий… И все-таки я останусь.
«Потерпи» – себе говорю я – «всего-то малость,
все изменится к сентябрю».

Все изменится к лучшему осени этой в начале,
Мы простим все, что летом еще никому не прощали:
отпускаю, ступайте себе, не держу.
Мрачный Аргус к берегу тихо причалит.
И не Стикс, но Лета струит печали.
Все в порядке, Аргус.

Я выхожу.

 

* * *

Я не знаю, за что нам дается внезапный покой,
чтоб лежать на скрипучих досках деревянного пирса
и следить за закатом, и просто следить за рекой —
быть не в силах отвлечься, пока наваждение длится.

Рыбаки ловят рыбу, шумит вдалеке ребятня,
проплывает гусиная стая подобно армаде.
Я не знаю, за что это счастье настигло меня:
этот дождь, этот свет, эта нежность, с которой не сладить.

Разговоров неспешность за нашим веселым столом –
все, что раньше сказать мы, пожалуй, смогли бы едва ли.
Так спасаются души: теплом и домашним вином,
и волшебной травою, которую мы собирали.

 

* * *

Два города гармонии моей –
серебряные, трепетные нити:
Златая Прага и под руку с ней
чуть чопорный, великолепный Питер.

Не вы стояли у моих начал,
не вы, не вы вершили круг событий.
Но разбивались беды о причал
Невы. А стало быть – забыты..

Но в тишине, но в дальней тишине,
не разрушаемой биеньем слова,
мой Тель-Авив, хоть вспомни обо мне
в заплаканной жилетке Кишинева.

Старый Кишинев. Зима.
Vitalie Grisciuc «Old Chisinau. Winter, A.Sciusev Str. corner A. Puskin Str.», pen and ink, color ink, paper, 2016 sold.
Виталие Грищук «Старый Кишинев. Зима. Ул. А.Щусева угол ул. А. Пушкина», перо, тушь, цветная тушь, бумага, 2016.

 

* * *

О наши встречи в Кишиневе, о бесприютные метанья,
о испытанье отчужденьем, вернувшихся из дома в дом!
Где в каждом высказанном слове такая горечь пониманья,
и нету права на сомненья и оправдания стыдом.

Мы так надолго все запомним. И вновь забудем, возвращаясь.
И задохнемся, лишь увидев скольженье взлетной полосы.
Опять почувствовав бездомность, бездонность времени под краем
где лишь Сатурн пересыпает свои песочные часы.

 

* * *

…чертополох,
боярышник,
орешник.

            Сергей Пагын

А за домом еще тепло
и жужжат полусонные пчелы.
И собака лежит, словно сфинкс,
занимая ступеньку крыльца.
Всей цыганщине прежней назло
мы теперь безнадежно оседлы –
это осень, мой друг, это сплин –
чай из мяты и чабреца.

Ах, какая вокруг благодать!
Как орешник опять уродился,
Как боярышник ярко дозрел
И калиновый куст не заглох.
Этой солнечной неге под стать
Наша осень прозрачная длится.
Лишь вдали, как последний предел
почерневший чертополох

 

* * *

Мне до тебя добраться – не знаю, как и быть?
На билет плацкартный копеечки копить…
Бутылочки сдавать, копеечки копить,
под утро у окошка промерзшего грустить.

Пока все там накопится – гостинцы соберу,
сама себе придумаю забавную игру:
вот яблочко румяное, вот теплые носки –
и ножки не озябнут, и яблочком хрусти.

Еще я привезла бы тебе, мой друг, мой свет
рябиновых, отчаянных веточек букет.
Чтоб ты смотрел на веточки до самого утра…
Ну, что еще придумать? Закончилась игра.

…бутылочки сдаются, копеечки копятся…
И поезда чужие к тебе, мой милый мчатся.

 

* * *

Надежда и пристанище мое –
незримая лазейка к отрешенью.
Придуманное зыбкое житье,
прибежище спасительных решений,
куда забиться, боже, как легко
и нереально-тягостно вернуться.
Так пролитое утром молоко
к закату дня не может не свернуться.

Надежда и пристанище мое,
обноски, неприкрытые заплатой.
Как бастион позиции сдает
моя строка, моя пустая трата.

Старый Кишинев. Кафедральный собор.
Antonina Grisciuc «Old Chisinau. The Cathedral», oil on canvas, 2016 sold.
Антонина Грищук «Старый Кишинёв. Кафедральный собор», масло, холст, 2016.

 

* * *

Такой туман лишь в городе моем:
завис на ветках, опустился ниже.
Овечьей шерстью прет в дверной проем,
кошачьим языком шершавым лижет.

И ежишься, укутавшись в пальто.
Сцепляешь руки, позабыв перчатки,
под рвущимся порывами зонтом,
под странным проявлением осадков.

В таком тумане можно умереть,
когда искажена вся суть пространства:
Вода повсюду, но исчезла твердь.
И ось земная – это просто жердь,
нет координат, а значит – постоянства.

В таком тумане точно пропаду,
пойду на звук и выйду в зябкой роще,
где, как и я, растерянно бредут
ушедшие.

На смутный колокольчик,
зовущий нас в далекий зыбкий круг.
На звук,

что смолкнет в шорохе дождя,
и упадет, как рваная бумага.
И день стоит. И на пороге дня
стою,
не смея сделать шага.

 

Оставьте ответ

Введите ваш комментарий!
Введите ваше имя здесь

девятнадцать − тринадцать =