Светлана Гольдман. Синонимы красоты

Эту колон­ку я долж­на вести про­сто пото­му, что у меня есть она, автор­ская колон­ка. Это рабо­та, даже если такая рабо­та – сча­стье.

Веду из рук вон пло­хо, если чест­но. Писать я почему-​то не могу ниче­го уже доволь­но про­дол­жи­тель­ное вре­мя: ни в риф­му, ни без. Мол­чу, и мол­ча­ние моё свин­цо­вое, а не золо­тое.

Но новую колон­ку я обе­ща­ла одно­му очень важ­но­му чело­ве­ку. Для меня – важ­но­му. (Важ­ных нам людей не слиш­ком мно­го).

Обе­ща­ла, если он вер­нёт­ся из боя. То есть, окле­ма­ет­ся от кови­да.

Он уже рабо­та­ет даже, а я всё не пишу.

Ну вот села сей­час писать колон­ку, как сочи­не­ние, задан­ное на дом. Даже тема была зада­на: про игруш­ки. 

Но игруш­ки отка­за­лись выхо­дить из сумра­ка вос­по­ми­на­ний, и я их пони­маю. Там, в сумра­ке, намно­го без­опас­нее, там и лам­па не горит, и врут кален­да­ри, там поёт и поёт «Сплин». А у нас здесь повсю­ду теперь, как на юру. (Так гово­ри­ла моя бабуш­ка, обо­зна­чая выс­шую сте­пень неуюта).

Неуют­но и опас­но. Дела­ешь вылаз­ки, как пар­ти­зан, про­бе­гая под неви­ди­мы­ми пуля­ми, и даже когда к тебе при­хо­дят зна­ко­мые, ты не можешь рас­сла­бить­ся до кон­ца.

Может быть, у дру­гих ина­че. А у меня так

Пото­му что повсю­ду в моих соци­аль­ных сетях или некро­ло­ги, или тре­вож­ные и печаль­ные рас­ска­зы тех, кто от неви­ди­мой пули не убе­рёг­ся. Нико­гда ещё не было на моей памя­ти столь­ко смер­тей за один год вокруг меня. Нико­гда не было и столь­ко рас­ска­зов о болез­нях: у кого-​то лёг­кая цара­пи­на на имму­ни­те­те, ну, не слы­шит он запа­ха чес­но­ка и бор­ща или там духов от Тома Фор­да. А так ниче­го, жить мож­но. Но, в основ­ном, рас­ска­зы­ва­ют страш­ное, даже если ста­ра­ют­ся, чтоб исто­рия выгля­де­ла весё­лой и бес­ша­баш­ной.

От все­го это­го мол­ча­ние моё сгу­ща­ет­ся, тем­не­ет, покры­ва­ет­ся кор­кой, как ста­рое смо­ро­ди­но­вое варе­нье. 

И не про­бить эту кор­ку ни сти­хо­тво­ре­нию, ни весё­ло­му, неж­но­му, лири­че­ско­му, лёг­ко­му тек­сту, какие все­гда без­от­каз­но меня выру­ча­ли, когда смер­тель­но боле­ли близ­кие, когда с мужем раз­во­ди­лась, когда совсем уж труд­но было с день­га­ми, когда инва­лид­ность полу­ча­ла, когда уез­жа­ла из род­но­го горо­да навсе­гда.

Тера­пев­тич­ность сло­ва. Речи, пись­ма. Осо­бен­но пись­ма. Когда уже напи­шешь, чув­ству­ешь пря­мо физи­че­ски, как пле­чи осво­бо­дил от гру­за, рас­пря­мил­ся, и кажет­ся, что мож­но жить. А уж если люди отклик­ну­лись, то пони­ма­ешь, что и прав­да, мож­но. И жизнь – радость и дар, а не толь­ко испы­та­ние, как все­гда и было, и есть.

Вот со сти­ха­ми по-​другому.

Они нале­та­ют, роят­ся, как пчё­лы, тяже­ло гудят над голо­вой, а потом уже в голо­ве и ниже: в гор­ле, в сре­до­сте­нии, в сол­неч­ном спле­те­нии, в жилах и даже в костях. Ноют там и жить не дают. Пока не уля­гут­ся в строч­ки.

Но и сти­хи – тера­пия. Напи­сан­ные сти­хи – они как спа­си­тель­ный выдох после при­сту­па. Они про­хо­дят сквозь тебя, и ты их чита­ешь точ­но так же, как все, кто потом их будет читать – впер­вые.

Но эта боже­ствен­ная бес­плат­ная тера­пия мне сей­час недо­ступ­на. И купить её нель­зя. (Я могу толь­ко наде­ять­ся, что одна­жды сти­хи ко мне вер­нут­ся). 

А колон­ку я долж­на писать, как любой чело­век дол­жен делать свою рабо­ту, даже люби­мую. 

Я верю в то, что моя рабо­та нуж­на.

А ещё я очень верю, что любовь и долг сно­ва спа­сут этот мир.

Кра­со­та тут совер­шен­но не помо­жет.

Её почти и не вид­но под мас­ка­ми.

Хотя, если речь о внут­рен­ней кра­со­те, то это дру­гое дело.

Дру­гую, внут­рен­нюю, наобо­рот — в такие вре­ме­на очень вид­но.

Не ту, в кото­рую страст­но и ско­ро­теч­но влюб­ля­ют­ся, а кото­рую любят и бере­гут всю свою жизнь с момен­та встре­чи, даже если уже мор­щи­ны, седи­на, одыш­ка. Ещё силь­нее бере­гут, чем ту, празд­нич­ную, с ярким напо­ма­жен­ным ртом или с бело­зу­бой улыб­кой на глад­ком от све­же­го бри­тья лице. 

Насто­я­щую кра­со­ту чело­ве­ка, кото­рый оста­ёт­ся чело­ве­ком, что бы ни слу­чи­лось. Чьим-​то люби­мым. Тво­им люби­мым. 

Сино­ни­мы этой кра­со­ты – любовь и долг. Любить и не бро­сать, любить и спа­сать, любить и делать. Побеж­дать мрак и страх смер­ти все­гда.

И есть, есть та самая выс­шая спра­вед­ли­вость. Кто любит, тот любим. Кто све­тел, тот свят, – Анри Вол­хон­ский напи­сал об этом очень дав­но, потом об этом спел Гре­бен­щи­ков, а за ним и все мы. 

Самые обык­но­вен­ные чуде­са.

А я вам сей­час тоже чудес­ное рас­ска­жу.

Одна моя род­ствен­ни­ца, врач, вышла одна­жды из ковид­но­го гос­пи­та­ля, где зара­зи­лась кови­дом, на боль­нич­ный. А потом – замуж. За одно­класс­ни­ка. В пять­де­сят лет. И ему тоже пять­де­сят.

Нет, они, в отли­чие от влюб­лён­ных Бори­са Лео­ни­до­ви­ча, всё заме­ча­ли. И даже друг дру­га зано­во заме­ти­ли. И ока­за­лось, что за насло­е­ни­ем лет на их лицах внут­ри них ниче­го осо­бо не изме­ни­лось. Как он её неук­лю­же пытал­ся обнять в ком­на­те, где хра­ни­лись зна­мё­на и гор­ны, так там они оба и сто­ят до вос­тре­бо­ва­ния. Маль­чик и девоч­ка. 

В гла­за посмот­реть – и уви­дишь

И отто­го, что жизнь одно­вре­мен­но очень длин­ная и очень корот­кая (кален­да­ри, разу­ме­ет­ся, врут), хочет­ся успеть как мож­но боль­ше отдать. Отдать долг. Долю­бить. Прав­да, это невоз­мож­но: любовь в нас не кон­ча­ет­ся, кон­ча­ет­ся толь­ко зем­ное вре­мя с вру­щи­ми кален­да­ря­ми и лам­па­ми днев­но­го све­та.

Я пишу и чув­ствую, как кор­ка мол­ча­ния под­та­и­ва­ет и рас­тво­ря­ет­ся в тёп­лой волне люб­ви. 

Кто любит, тот любим.

И ника­ко­му кови­ду это не отме­нить.