АЛЕКСАНДР ПЛЕТНЁВ
1933–2012
Родился в посёлке Трудовое Новосибирской области. До призыва в армию трудился рабочим в совхозе. Служил в Приморье. После демобилизации 20 лет проработал в одной из шахт г. Артема (Приморский край). Окончил ВЛК при Литературном институте им. А.М. Горького. Жил в Омске. Публиковался в журналах «Наш современник», «Октябрь», «Смена», «Сибирские огни», в «Роман-газете». Автор книг: «Чтоб жил и помнил» (Владивосток, 1968), «Дивное дело» (1976), «Когда улетают журавли» (1978), «Шахта» (1981), «Избранное» (1990) и других. Произведения издавались во Владивостоке, Омске, Москве, в Берлине, Праге, в Болгарии. Лауреат премий Приморского комсомола (1978), им. Н. Островского (1980), первой премии Всесоюзного конкурса ВЦСПС и СП СССР на лучшее произведение о совреенном рабочем классе (1978), Алтайского комсомола (1983).
* * *
Если радость покинет вдруг
И надежды обманутся,
Пусть тогда, мой любимый друг,
Твоё сердце отважится:
Уходи, уходи.
Буду долго смотреть во след.
Муки страха не выражу
И все тяжести горьких бед,
Близко ты — и я выдержу.
Уходи, не жалей.
И когда на краю земли
Даль в глазах заколышется,
И когда уж тобой в дали
Голос мой не услышится —
Закричу, упаду.
1969 г.
* * *
Года пройдут. И в пору листопада
С другим ты выйдешь в рощу или в сад.
«Смотри — он скажет — клёны как грустят.
Ты не грусти. Тебе грустить не надо».
Ты рассмеёшься весело и кротко
И скажешь так же, как когда‑то мне:
«Ах, милый, бабье горе так коротко,
Давай его сожжём с листвой в огне».
И аккуратно, тихо, по листочку
Стихи мои в огонь опустишь ты.
Сгорает жизнь. Судьба сгорает. Точка.
Сгорают в область прошлого мосты.
То я горю, моя любовь и грусть.
Сгорая от тебя не отрекусь!
1969 г.
* * *
Сентябрь меня низверг,
Сентябрь же и возвысил.
Смертельно студит он и жжёт в огне.
Жизнь заклубилась мешаниной чисел,
Минут, часов и пожелтевших дней.
Попробуй-ка теперь остановиться.
Не это радует уже в конце концов.
Но всё теперь: явленья, вещи, лица
Через твоё мне видятся лицо.
Ты загрустишь, и загрустится миру.
Ты улыбаешься, и весело ему.
И сладкой грустью входит он в квартиру,
Давая пищу сердцу и уму.
Он то старухой видится мне мрачной,
То женщиной счастливой новобрачной.
* * *
Не октябрь ли тебя остудил?
Ты исходишь тоскою всё чаще.
Ты люби меня, слышишь, люби:
Я ещё для тебя не пропащий.
Но в глазах твоих в самой глуби
Светит холод осеннего неба,
Ты люби меня, слышишь, люби!
Невозможного только не требуй.
Если с правдою дружбу иметь,
Мыслить если свободней и шире:
Без тебя ни смеяться, ни петь
Никогда не смогу в этом мире.
Нет, конечно же, будет и смех,
Будут песни — навыворот душу
Для каких‑то, для будущих, тех,
Только правды своей не нарушу
И когда на последнем краю
Старость будет устраивать козни,
Лебединую песню спою
Нехорошею осенью поздней..
Час последний и мне протрубит.
В тексте жизни поставлю я точку.
И тогда меня, слышишь, люби
В неуёмных тоскующих строчках.
* * *
В такую пору серого безвременья,
Между зимой и осени концом
Душа огрузла женщиной беременной
С притихшим, ожидающим лицом.
Живётся тихо. Спится и не спится.
Шаг осторожно делает нога.
И смутно ждёшь: а чем же разродится
Душа, как только выпадут снега?
Какими они будут, чувства-дети?
Воспримут как они приход зимы?
Полюбят тихий снежный сумрак мглы,
Иль возликуют на морозном свете?
Но хочется, чтоб взнялися лавиной,
Тугой крылами воздух искромсав,
Весёлой, разноцветной, голубиной,
В студёные до дрожи небеса.
* * *
Этот дом, этот сад, этот снег
И крыльца ледяные ступени.
Как по-детски твой искренен смех,
Не по-детски правдивы сужденья.
Солнце вяжет узор на стене
Через роспись морозную окон.
Я дивлюсь, как ты встретилась мне
В море судеб несметно широком.
Что ты зябко поводишь плечом
В этом тёплом по-зимнему зале?
Чем живём и мечтаем о чём
Разве всё мы друг другу сказали?
Ты моложе на целую треть.
Мы ли вызовем добрую зависть?
Всё грустней на тебя мне смотреть,
На любви моей позднюю завязь.
Ну, а если сошлись нам пути,
Наши чувства, заветные мысли.
Созревай, наливайся, расти
Дорогой мой,
зелёный мой,
кислый.
1965 г.
* * *
Может в том и моя есть вина,
Что декабрь так нагрянул внезапно.
Что‑то очень зима холодна.
Зябну, зябну.
А на стёклах окон — лепестки
Что‑то нежное иней лелеет.
То ль от сумерек, то ль от тоски
Снег чернеет.
В жизнь свою, к новым дням, в новый путь
Ты уходишь по снежному свею
И зову я тебя, но вернуть
Не сумею.
Не сумею. И некуда звать.
Всё, что было, позёмкой залижет.
Я стою — ни вперёд, ни назад.
Уходи же!
1970 г.
* * *
Край мой — короткое лето,
Заячья сладость осин.
Помнишь, слоняется где‑то
Твой неприкаянный сын?
За порыжелым болотом,
У просветлённой воды
Я напечатал иль кто‑то
В юности дальней следы?
По-за межою, на пыли,
Меж тальников за селом
Эти следы сохранили
Чуткого детства тепло.
Как подхватило, попёрло!
Вышибло память. Держись!
Стоп. Наигрался по горло
Штукой по имени жизнь.
Осенью звонкой, весёлой
На сквозняковом юру
Встану и в дальние сёла
Крикну: «Люблю!» и умру.
И за дворами Козлихи,
В березняке молодом
Будет последний и тихий
Мой нескончаемый дом.
И через годы, дороги,
В зябкий, октябрьский дождь,
В край мой придёшь ты нестрогий,
Скажешь: «Люблю!» И уйдёшь.
1963 г.
Небесное свидание
Я родился в степи под суслонами.
Ты — в восточном тигрином краю…
Ах, ты, доля моя с перезвонами:
Побывал я в аду и в раю.
Погибал под землёю да выживал,
Эх, не жизнь, а червячья возня!
Но хранил меня Бог да возвышивал,
И до встречи с тобою вознял.
Свёл в заоблачной выси-дороженьке
Так, что — сзади восточная ночь.
Припадаю к ногам твоим, Боженька,
За твою, за небесную дочь.
Что ж, всеблагий суровый наш Боженька,
Нас пустил не в житьё, а в вытьё
По земным да по разным дороженькам:
Дескать, дело теперь не моё?
Что же делать нам каликам-сетунам:
Врозь погаснуть во ростыне-мгле:
От чего ж, Милосердный мой, нету нам
Места рядом на милой земле?
Всё ж небесное наше свидание
И осенняя наша весна,
Будут грезиться мне, как предание
В семицветии радуги сна.
Да и явь — раздергуха базарная,
Тем живу, чем живёт большинство.
Не заслонит тебя, светозарное
И земное моё божество.
1970 г.
