АННА АРКАНИНА (РОКЕЦКАЯ)
Поэт, радиоведущая. Родилась в Сургуте Тюменской области, живёт в Москве. Окончила МГУ им. М.В. Ломоносова, факультет иностранных языков и регионоведения. Окончила «Высшие литературные курсы» Литературного института им. А.М. Горького.
Призёр национальной премии «Поэт года» в основной номинации 2018 г. Призёр литературной премии «Антоновка 40+» 2021 г. Лауреат первой премии литературного фестиваль-конкурса «Русский Гофман» 2022 г.
Публиковалась в журналах: «Урал», «Плавучий мост», «Сибирские огни», «Этажи», «Москва», «Южная звезда», «Сетевая словесность», «Формаслов», «Фабрика литературы», «Семь искусств», «Textura», «Волга XXI век» и др. Автор сетевого поэтического альманаха «45‑я параллель». Автор четырёх поэтических книг.
Член Союза писателей России.
* * *
День ли погаснет, утонут ли листья
в тёмной, глухой, беспросветной воде, —
всё, что возьму я отсюда, приснится,
лишь бы успеть этот сон разглядеть.
Белые мухи пронзают пространство,
белые лошади скачут в зенит.
Осень, как прежде, венчают на царство.
Жги, дорогая, потом отболит.
Господи, сколько рябины повсюду —
смотришь сквозь воздух, как жарко горит.
И голубое глубокое блюдо —
небо над рощей рябину хранит.
В снах всё немного не так и некстати,
кадр недодержан, неточен объём.
Только б хватило навеки объятий
тем, кто захвачен осенним огнём.
* * *
Как время беспощадно. Край земли
совсем не край, а просто дым над полем.
Там кто-то умирает от любви —
смертельно, не иначе, кто-то болен.
Так долог миг и скоротечен век,
и я всё ближе придвигаюсь к краю.
Рифмуйся к веку, грустный человек,
я и тебя до точки дочитаю.
Пусть щёлкают секунды «тик» и «так»,
их шелуха уносится забвением.
Вот музыка крадётся на чердак,
взволнованная собственным свечением.
* * *
На тонкий лёд — январский хрупкий наст —
на белое нетающее царство,
взошла любовь и звёздочка нашлась
в космическом полупустом пространстве.
Мерцает свет во вне, во мне, в тебе…
И чудо совершается по воле.
Стоят деревья в зимней худобе
и глаз не сводят —
как длится жизнь в своём желаньи жить
в блуждающем лесу на донце дымки.
Айда снежинки языком ловить —
медовые холодные снежинки.
* * *
Вся наша жизнь — покой и воля,
свободы маленький глоток.
И только лист летит над полем,
так безнадёжно одинок.
Кружит, пока ему не больно,
кружит — и будто навсегда.
Он вечно будет жив над полем,
он не исчезнет без следа.
Что жизнь? — слепящий миг не боле,
где ты всё знаешь наперёд.
И остывающее поле.
И удивительный полёт.
* * *
На подмостках осени стынь, тревога,
а с небес не слёзы — вода-вода.
Здесь берёза голая недотрога —
как вообще бедняжка дошла сюда?
Там, где сердце бьётся ещё живое,
дебоширит, вздрагивает, шуршит,
видишь — время тикает золотое:
это просто осень всегда спешит.
Прорастай корнями, ветвями шаркай,
и броди, где брода в помине нет.
Оставайся в этом осеннем парке,
здесь уже включили небесный свет.
* * *
лето почти истлело дома кирпичные
плавятся в гулком городе лубяном
все имена местоимения личные
в жарком июльском воздухе об одном
хочется говорить но молчанье золото
вот и молчим головы наклонив
кто повторил три раза на небе облако
был не особо кажется говорлив
так и сидим бездомные разлучённые
яблоко в руки падает наш улов
под языком лелеем слова точёные
только не надо видимо больше слов
* * *
Ты обживаешь мир, и мир тебе подходит —
ноябрьской любви бесхозное дитя.
И дерево стоит, и плачет на проходе,
и тёплый снег летит сквозь рощу и тебя.
Как сердце разбивать на тысячи мелодий?
Допой, не торопись, последнюю одну.
Ты соткана из нот и безупречной плоти.
Иди вперёд легко, не задевая тьму.
Что сбудется ещё, о чём наговоримся
за сумрачным столом под горький чёрный чай?
Вон музыка твоя взлетела звонкой птицей —
в далёком небе ей уже не замолчать.
* * *
Ясно, как дважды два, что придёт зима,
высеется на землю отборным снегом.
Не говори никому, не сходи с ума,
что мы такого делали прошлым летом.
Как собирали в цветные охапки сны —
вот пятипалый клевер, душица, мята…
Так бесконечны, бессмертны и влюблены
львы златогривые, ласковые ягнята.
Небо вставало у кромки счастливых глаз,
дверь открывая плечом, уходя в рассветы.
Кто бы спросил — но не спросят об этом нас —
как мы вообще выжили этим летом.
Ты говори, зима, приглашай за стол.
Вот тебе сладких плюшек и ночь в конверте,
лёгкое пёрышко, аленький лепесток…
В этой зиме станем ещё бессмертней.
* * *
Говори, если хочешь молчать, что года торопливы,
что несносны пугливые голуби на площадях,
что поспели давно синекорые терпкие сливы,
что нас вылечат всех и, возможно, потом пощадят.
Где последний огонь прожигает последнее небо
и застряло обманное время в песочных часах,
стрекозиный июль — это всё, что ещё недопето,
это он перевесит на пыльных тяжёлых весах.
Говори. Ведь а что нам ещё остаётся?
Тихий двор, уходящий в себя в предрассветной золе.
Я и ты — выживает лишь тот, кто смеётся.
Мы остались одни тут, на лавочке — в лете, в любви, на земле.
* * *
Письмо тебе писать — пусть криво, как попало,
не строчки, а следы от улетевших птиц:
вот краем дождь прошёл, вот бабочка устало
глядит из-под своих накрашенных ресниц.
Пишу тебе слова из олова и соли,
из са́мого того, что по ночам болит.
Пустое всё, а жжёт, пустое, а неволит.
И бабочка всё ждёт и на меня глядит.
Пишу. Как не писать под этим взглядом чёрным.
Рассказываю всё, зачёркиваю вновь.
Трудней всего сложить из чёрточек кручёных
так, чтобы не соврать, заветное «любовь».
…Пока горит огнём несказанное слово
и просится, лучась, в белеющий конверт,
на дальнем пустыре серебряно и ново
на цыпочки встаёт невиданный рассвет.
* * *
Ты помнишь сад? В саду прозрачном взвесь —
разлит туман, как будто так и надо.
И яблоня рождалась прямо здесь.
И выходила за калитку сада.
Ещё ты помнишь, только не клянись,
о нас двоих, бесплотных и продрогших.
Как падал поперёк дороги лист —
его запомнить в общем-то несложно.
Как сад макушкой звёзды доставал…
Шучу, конечно, — кто до них достанет?
Как ничего не значили слова,
когда насквозь друг друга прорастали.
Такой покой. Как будто никогда
такого больше не было, и будто
от слова «сад» осталось только «а»
и длилось век, а может быть, минуту.
И синички
не баюкать зиму уйти проститься
потому что время и птицы птицы
говорить со снегом на белом точном
языке молочном
подсмотреть сквозь рыжую чёлку что там
из кручёных нитей бессмертия соткан
стол под снегом на длинных упрямых ножках
и скамейка в крошках
так подсядет ангел к тебе с вопросом
а ты сыплешь семечки жито просо
жизнь лишь воздух взятый в ветвей кавычки
и синички?
конечно же и синички
* * *
если слышишь не спи если можешь лови
луч последний последнего века
как натянуты струны осенней любви
через комнату и человека
это неба покой это небо с тобой
от порога и дальше до края
и не слёзы не верь это дождик грибной
пробежал рукавом задевая
что нам осень поддельное золото дней
грусть конечна рябина бессмертна
что горит не сгорая сильней и сильней
ну и хватит не будем об этом
если куришь кури это наши огни
над вселенной мелькают неспешно
над вселенной в которой мы только одни
и звенящая нежность конечно
* * *
как день нетороплив закрыл глаза и снова
идёт зима идёт не спрашивай куда
вот лист календаря безжалостно оторван
вот выдыхают снег ночные города
малиновый закат как яблочко на блюде
не помнишь ничего не хочешь рассказать
и от зимы твоей конечно не убудет
не упадёт из глаз последняя звезда
скрипит неспящий дуб и чёрный кот учёный
как будто заводной под деревом кружит
не говори зачем тем более о чем мы
торопимся не спать торопимся дожить
зима зима зима то тише то внезапней
приходит за тобой в укромный уголок
беспечно звонко зло как в предпоследнем такте
так нежно и светло ложимся между строк
* * *
А ты иди вперёд и говори,
что всё пустое порастёт травой,
что яблоко упало и горит,
и то, второе, гаснет над тобой.
Что этот сад, не спящий никогда,
пугливой птицы узнаёт полёт.
Что стало беспричинно холодать,
и яблоня к апрелю заживёт.
Пусть боль утихнет. В яблочный зрачок
увидишь всё отчётливей и злее:
что ты один, а за твоим плечом
лишь яблоко упавшее алеет.
