Марина Павлова. Я не знаю, как на птичьем языке

МАРИНА ПАВЛОВА (поэ­ти­че­ский псев­до­ним Маша Не)
Роди­лась на Колы­ме, дет­ство и юность про­ве­ла в Южной Яку­тии и на Север­ном Кав­ка­зе. Име­ет два выс­ших обра­зо­ва­ния. Автор кни­ги «Луна на верё­воч­ке», соав­тор аль­бо­ма сти­хо­жи­во­пи­си «Моты­лёк» (сов­мест­ный про­ект с худож­ни­ком Изей Шло­сбер­гом, Бал­ти­мор). Автор песен, теат­ра­ли­зо­ван­ных поста­но­вок, сце­на­рист. Пуб­ли­ко­ва­лась в кол­лек­тив­ных поэ­ти­че­ских сбор­ни­ках, аль­ма­на­хах и раз­лич­ных элек­трон­ных про­ек­тах. Живёт в Москве.

Ноты

Неви­ди­ма, сво­бод­на и жива,
про­дрог­шей ста­ей — лёг­кой и про­зрач­ной,
взле­та­ет сер­по­кры­ло сине­ва
из окон про­бу­див­ших­ся чер­дач­ных.
Капель­ной насы­ща­ет­ся водой.
И доль­ше све­та длит­ся нота «До»…

* * *

Наив­ный Март — свя­той еван­ге­лист,
голу­бо­гла­зым отро­ком гла­зе­ет:
под воро­бьи­ной флей­ты пере­свист
вес­на тан­цу­ет — дерз­кой Сало­ме­ей,
и сок стру­ит­ся змей­кой по коре,
но вздрог­нет звук на лом­кой ноте «Ре».

* * *

Здесь сол­неч­ных обо­лов медя­ки
на кры­льях листьев — пер­вых, роб­ких, клей­ких.
А в пере­хо­дах, для люд­ской реки,
и жизнь, и смерть игра­ют на жалей­ках.
И, наблю­дая свер­ху за людь­ми,
засты­нет в любо­пыт­стве нота «Ми».

* * *

Успеть бы в путь, до пер­вых обла­ков:
в поля, в луга, в себя, в леса, в пам­па­сы.
Орать и петь до хри­па, чтоб лег­ко
боль отпу­стить шме­лём золо­то­гла­зым.
Виб­ри­ру­ет на нит­ке сло­во «жить», —
так нотой «Фа» воз­душ­ный змей дро­жит.

* * *

Намед­ни дождь топ­тал­ся у поро­га,
А нын­че солн­це катит коле­сом, -
враз на поклон идти к гриб­но­му богу.
В лес­ной про­хла­де мыс­лей све­жих сонм
при­жмёт­ся щеном к памя­ти — вол­чи­це,
и нота «Соль» сквозь зем­лю про­со­чит­ся…

* * *

Век — ярма­роч­ный пету­шок в гор­сти,
гор­ча­щий жжё­ным саха­ром зака­та.
Озву­чить жизнь — не пло­щадь перей­ти
под свист тол­пы пля­су­ньею канат­ной.
Губа­ми еле слыш­но шеве­ля
Шар­ман­щик поли­ру­ет ноту «Ля».

* * *

Бес­сон­ни­ца счи­та­ет вслух до ста,
И, слов­но фоли­ант ста­рин­ный, ред­кий,
ночь норо­вит по-​своему свер­стать.
У осе­ни на опу­стев­шей вет­ке
над­ку­шен­ное ябло­ко висит —
про­тяж­ной, лун­ной, яркой нотой «Си»…

Ловец снежинок

Лов­цу сне­жи­нок, ска­зок и теней
так давит шею шарф, молит­ва — гор­ло.
Фев­раль — тор­го­вец дня­ми, фари­сей,
сожжёт мете­ли лада­ном про­горк­лым.
Здесь свят­ки затя­ну­лись на века,
гадать не хва­тит вос­ка и кар­то­на…
И что гадать? Когда навер­ня­ка
вес­ну и блажь уже набрал в буто­ны
в горш­ке цве­точ­ном ска­зоч­ный сто­жар.

А в небе, цве­та кра­де­но­го солн­ца,
летит, летит чужой воз­душ­ный шар,
и девоч­ка… отча­ян­но сме­ёт­ся…

На птичьем языке

Вновь метель к поро­гу жмёт­ся белым псом,
жаль люд­ской поро­де вер­ность не с руки…
Всё, что мы с тобой оста­вим «на потом»,
в зака­мин­ные спе­чёт­ся уголь­ки..
Ни с лица, ни из ладо­ней жизнь не пить.
Голо­лёд­но, и в мороз не вид­но слёз.
Всё, что назва­но «свя­зу­ю­щая нить»,
пау­тин­кой в бабье лето унес­лось…
А «любовь» — смеш­ной куз­не­чик в кула­ке,
блажь со вку­сом «све­же­ска­зан­ной хал­вы»…

Я не знаю, как на пти­чьем язы­ке
ото­звать­ся мне теперь на Ваше «Вы»…

Заклинание

Ожи­вай без тос­ки и печа­ли
в сума­то­шье, и в празд­ной лен­це,
в заго­во­рен­ной ближ­ни­ми дали,
в обе­реж­ном Садо­вом коль­це,
в непро­вет­рен­ной том­но­сти ком­нат,
в пыль­ных мыс­лях о жиз­ни на дне,
в ощу­ще­нье, что любят и пом­нят
в невоз­мож­но­сти — бли­же, боль­ней,
в ожи­да­нье стра­стей еже­нощ­ных,
в лип­ких паль­цах чужо­го сты­да,
в ося­за­нье, что я — это почерк
в пота­ён­ном тво­ём «нико­гда».
без тре­во­ги, без крыл за пле­ча­ми,
веру в сытое сча­стье хра­ня,
без тос­ки ожи­вай,
без печа­ли,
без меня,
без меня,
без меня…

Письмо на стекле

Твои сло­ва — с запястьев бубен­цы.
Сквоз­няк — хмель­ной три­бун в пор­тьер­ной тоге.
В окон­ных рамах сты­нут леден­цы
Стек­ла и капель. Город смот­рит стро­гий

И холо­стой, как выстрел или плен.
Ты забы­вай уве­рен­но и про­сто,
Как шлейф дождя, поблёк­ший цвет колен
Смеш­ной и нерв­ной женщины-​­подростка.

Ты забы­вай отча­ян­но свет­ло,
Как холод­ны оскол­ки и облом­ки,
Как Несте­ро­ва росчер­ка пет­лёй
Дыха­нье обры­ва­ет­ся на кром­ке…

Можно?

Мож­но я ста­ну капель­кой на пла­ще,
мой бес­по­род­ный циник, фиг­ляр и шут?
неж­ность от боли не отли­чить, вооб­ще
нерв­ные клет­ки зна­ки не пода­ют…

Ливень само­убий­цей по тру­бам вниз,
с пеной и гро­хо­том, буд­то пред­смерт­ный вой,
толь­ко Вы зна­е­те, сколь­ко не падай ниц…
Если бес­смер­тен, зна­чит ли что живой?

Мож­но я буду склад­кою Ваших губ,
мой, поза­бы­тый все­ми, уста­лый Лир?
В этом квар­та­ле зим­них зем­ных про­студ
вре­мя — в заты­лок дыша­щий кон­во­ир…

Снег про­жи­га­ет улич­ную золу,
пепел метель­ный раз­но­сит на три вер­сты…
Может, при­врат­ник рай­ский купил мет­лу,
может, октябрь вче­раш­ние жжёт мосты?

Время Ч

Закат рас­кра­сил город рыжей охрой,
как буд­то ржа про­ела мир насквозь:
и шесте­рён­ки, и зем­ную ось…
«Но вре­мя шло, и ста­ри­лось, и глох­ло»,
скри­пе­ло, суе­ти­лось, и нес­лось,
захле­бы­ва­ясь веч­но­стью и тле­ном,
в гос­пи­та­лях люб­ви лечи­ло плен­ных
бес­па­мят­ством, помно­жен­ным на злость,
и рас­став­ля­ло кре­сти­ки уме­ло,
и тени раз­бав­ля­ло све­том белым.
Да, вре­мя жгло,
и тая­ло,
и пело,
и…
ночью
с кры­ши
сне­гом
сорва­лось…

Пробное

Любить, что язы­ком… к каче­лям в дет­стве —
смеш­но и боль­но: кровь, теп­ло, вода.
Немот­ный пово­дырь, моё наслед­ство —
смеш­ное цело­ва­нье «навсе­гда».

Ямщик, так­сист, не спра­ши­вай, не надо,
вези меня по коль­це­вой к весне.
Я рас­ска­жу тебе про Эль­до­ра­до,
про утку в зай­це, и про грех во мне.
Да мало ли ещё на све­те бред­ней,
что­бы сорвать­ся с шёпо­та на крик?
Оста­но­ви у мар­тов­ской перед­ней,
авось отта­ют серд­це и язык.

Оста­лось оку­нуть лицо в ладо­ни.
На сот­ни вёрст вокруг поля, поля…
Луну на убыль гул­ко ночь уро­нит
в мороз­ный под­ста­кан­ник фев­ра­ля.

Мы все у…

Мы все умрём. Ну, что ты?! Не реви!
умрём сте­пен­но, тихо, по люб­ви.
/​по рас­пи­са­нью, ярост­но и кротко/​

И сколь на коч­ку ско­пом ни вле­зай,
не при­плы­вет обе­щан­ный Мазай.
/​депрессия и про­ху­ди­лась лодка/​

Но сно­ва летом к морю захо­тят
сто десять обре­чён­ных «негри­тят»
/​хотя, за ЖэК­э­Ха ещё дол­ги, и…/

Жизнь — еже­днев­ный роб­кий суи­цид,
но сло­во «смерть» до оду­ри гор­чит,
когда она слу­ча­ет­ся с дру­ги­ми…

* * *

Слов­но крош­ки, бук­вы смах­нёт с листа.
При­ку­рив от пла­ме­ни на пли­те,
ска­жет: «Тише, дуроч­ка! Пере­стань!
Выше неба, доч­ка, не уле­теть!»

«Оста­вать­ся — труд­но, а там лег­ко.
Слё­зы лить и злить­ся — напрас­ный труд, —
в неопре­де­лён­ность мах­нёт рукой —
а еще у нас там… поют, поют…»

Отче, сотво­рив­ший людей людь­ми,
Даже если хле­ба не будет днесь,
Вра­зу­ми мя, Гос­по­ди, вра­зу­ми,
Что­бы чело­ве­че не вышел весь…