Ася Анистратенко.
Получилось, что этой зимы не вышло

АСЯ АНИСТРАТЕНКО
Роди­лась в Иркут­ске, вырос­ла в Ново­си­бир­ске.
Закон­чи­ла факуль­тет ино­стран­ных язы­ков Ново­си­бир­ско­го госу­дар­ствен­но­го педа­го­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та. Жила и рабо­та­ла в Петер­бур­ге, сей­час живет в Москве.
Автор и испол­ни­тель песен. В 90‑е годы была лау­ре­а­том несколь­ких сибир­ских и петер­бург­ских фести­ва­лей автор­ской пес­ни.
С 2001 по 2002 годы была редак­то­ром и глав­ным редак­то­ром пор­та­ла Стихи.ру.
Соста­ви­тель одно­го из пер­вых сбор­ни­ков сете­вой поэ­зии «Три­на­дцать». Пуб­ли­ко­ва­лась в раз­лич­ных жур­на­лах и газе­тах.
В 2005‑м году выпу­сти­ла первую кни­гу «При­бли­же­ние к теме» (изда­тель­ство Алек­сандра Житин­ско­го «Гели­кон Плюс»), в 2013‑м —​вто­рой сбор­ник «Пре­зе­ле­ный и синий» (Минск, «Более дру­гое изда­тель­ство»). В 2018‑м вышел тре­тий сбор­ник «Вто­рой свет».

стоп-​кадр

самой длин­ной доро­гой и самой корот­кой стро­кой
обой­ти этот март рас­тя­нуть его здесь и сей­час
как негром­кую ноту хра­нить рав­но­вес­ный покой
наших ста­рых фон­тан­ных пустых и засне­жен­ных чаш

что есть сил и отсут­ствия сил ниче­го не менять
до тех пор пока сами не вскро­ют­ся тон­кие льды
до тех пор пока ты не узна­ешь себя накло­нясь
над сти­хом как над зер­ка­лом сол­неч­ной талой воды

* * *

когда тебе два­дцать, и мир суще­ству­ет затем,
чтоб мучить тебя, фор­мо­вать, и то негде, то не с кем,
когда у тебя боль­ше слов, чем осмыс­лен­ных тем, —
да, в общем-​то, тема одна, осталь­ное довес­ки,
коро­че, когда тебе два­дцать, и спишь на гвоз­дях,
ухо­дишь до зав­тра­ка, пла­чешь в пото­ках дождя, —
какую ты музы­ку пишешь в чужом гара­же.
такая нигде нико­гда не слу­чит­ся уже.
потом, в свои сорок, помор­щишь­ся: «что за ста­рье»,
но новые два­дцать най­дут и полю­бят её.

* * *

полу­чи­лось, что этой зимы не вышло, —
толь­ко холод.
не слу­чил­ся румя­ный, мороз­ный, лыж­ный
труд и хохот,
ни про­зрач­но­го льда, ни ажур­ных ска­зок,
ста­рых —​вно­ве.
буд­то дома сидишь и за всё нака­зан,
и вино­вен.
толь­ко март сда­ет свои басти­о­ны
в гряз­ной соли.
толь­ко снег идёт по ночам бес­сон­ный,
неве­со­мый,
буд­то хочет набе­ло пере­пра­вить
перед летом
всё, что год оста­вил меж­ду мира­ми, —
был и нету.

* * *

she sells seashells and the time is still
на шос­се саша суш­ка­ми накро­ши­ла
уне­су ли лето в солё­ной гор­сти
уве­зу ли на попут­ной машине
где асфальт нагрет и где до сих пор
соби­ра­ет­ся пуб­ли­ка у сель­по
чьи-​то козы бро­дят в при­до­рож­ной тра­ве
и море сле­ва шумит во всей голо­ве
выду­ва­ет горе тос­ку вину
нико­гда не бро­са­ет меня одну
буд­то я когда-​то давным-​давно
on the seashore купи­ла рако­ви­ну

* * *

гово­ришь сам себе, что про­шла зима,
пере­жил то, что смог; что не смог, —​оста­вил
так, как есть; не сошёл до кон­ца с ума,
зака­лил­ся в про­цес­се не хуже ста­ли,
вышел в мир, осмот­рел­ся, рас­крыл ладонь —
под­кор­мить голу­бей у седой ска­мей­ки,
рас­ска­зал им, что свил сам с собой гнез­до
там, внут­ри, где про­пи­сан до самой смер­ти,
рас­ска­зал им, что видел пло­хие сны,
что на кухне при­грел­ся у бата­реи,
но зимы не рас­то­пишь ничем зем­ным,
а зем­ное в тебе, гово­ришь, ста­ре­ет…
рас­ска­зал бы еще, но в ушах сви­стит,
и кар­ман обме­лел, и ладонь пустая…
ино­гда для того, что­бы всех про­стить,
одно­го вос­кре­се­ния не хва­та­ет.

* * *

Боль­шая река уте­ша­ет водой.
Она отра­жа­ет бока поез­дов,
Желез­ные фер­мы, опо­ры, дома
И город, в кото­рый при­хо­дит зима.
Зима насту­па­ет, воюй —​не воюй.
Река убе­га­ет на северо-​юг,
Река пони­ма­ет доро­гу свою.
И я пони­маю. И я оста­юсь.

* * *

кто-​то дол­жен все вре­мя смот­реть на свет
повто­ряя упря­мо что смер­ти нет
пото­му что в дей­стви­тель­но­сти у тьмы
нет дру­го­го ору­жия толь­ко мы

* * *

У сороки-​вороны дел —​непо­ча­тый край,
За пятью соро­ча­та­ми мой, сти­рай, при­би­рай,
Сно­ва кашу вари, да край­не­го выби­рай,
Одно­му не давай, не давай ему почему-​то.
У сороки-​вороны —​стресс, мае­та, беда,
Каж­дый раз счи­та­ет с дру­гой сто­ро­ны гнез­да,
И поэто­му живы все пяте­ро, но все­гда
Одно­му не доста­нет­ся каши. Соро­ке мут­но,

Уле­тел ее ворон в поход за живой водой,
А соро­ка сиди, каше­варь, согре­вай гнез­до,
Да гадай, под какой нын­че суже­ный там звез­дой,
Где он спит, что он ест, кто подру­га ему в доро­ге.
Для того же, меч­та­ет соро­ка, боль­шой пере­дел,
Что­бы он по-​другому ходил, на дру­гих гля­дел,
Что­бы стал как орел, отра­жа­ясь в живой воде,
А гор­шо­чек все варит, и спит соро­чьё до сро­ка.

Воз­вра­ща­ет­ся утром, и точ­но такой, как был.
Ино­гда он при­но­сит коре­нья, тра­ву, гри­бы,
А воды, гово­рит, не нашел пока, не добыл,
Зав­тра сно­ва пой­ду. Поле­чу, то есть. Это зна­чит,
У сороки-​вороны исте­ри­ка —​как все­гда,
Будет ночь холод­на, будет вре­мя течь, как вода,
Будет каша варить­ся, но, сколь­ко ее ни дай,
Одно­му не хва­та­ет. И деточ­ка пла­чет, пла­чет.