Ольга Лафуткина.
Шёпотом, сёстры…

Так выключается небо

Хочешь, пой­дём окра­и­ной до реки, чтоб в рюк­за­ке —​лишь ябло­ки и вино. Август сомкнёт за спи­на­ми ров­ный зной. Яст­реб лег­ко начер­тит свои кру­ги. Спис­ком ещё не встав­шие кораб­ли. Вре­мя ещё не в рамоч­ке на стене… Но при воз­вра­тах так глу­бо­ко болит флей­той нездеш­ней неж­ность твоя во мне, бьёт­ся в гру­ди, окра­ши­ва­ет мой день белым и крас­ным, лечит тани­ном ночь. Август медо­вый, ябло­ки и вино длят­ся и снят­ся в тихом моём нигде. Здесь обу­ча­ют падать, про­щать и стыть под антра­ци­то­вой лам­пой небы­тия. Так выклю­ча­ет­ся небо, любовь моя, но оста­ёшь­ся ты. Оста­ёшь­ся ты.

Жалостная песня

Твои анге­лы к теп­лу уле­та­ют зимою.
Под­нят флаг, но нет сек­стан­та и свя­зи —​ни с кем:
моя лодоч­ка плы­вёт по желез­но­му морю, 
мои синие гла­за ищут берег в тос­ке.
Ветер душу выни­ма­ет шер­ша­вой сви­ре­лью
и сви­ре­по выду­ва­ет из тела теп­ло. 
Я бы птич­кою взле­те­ла —​да кры­лья сго­ре­ли, 
я бы рыб­кою ныр­ну­ла —​да вре­мя ушло.
Кто б вой­ну ни раз­вя­зал, побеж­да­ют воро­ны:
марш печаль­ный не обма­нет каму­фля­жем фан­фар.
Отстре­лять­ся от Пила­тов не хва­тит патро­нов, 
про­чи­тать Твою любовь не помо­жет фил­фак.
Поче­му все кара­ва­ны ухо­дят на север?
Поче­му все, кто ушли, так кро­ва­во болят? 
Назо­ви меня, как хочешь, лишь будь мило­серд­ней,
забе­ри меня домой в мой един­ствен­ный сад.
Груст­ной фреской на стене при­до­рож­но­го хра­ма
моим строч­кам осы­пать­ся —​всё тонь­ше букет. 
У меня в ладо­ни мак —​неза­кры­тая рана, 
на губах моих печать на немом язы­ке.
Мы с Тобою сереб­ром нады­шать­ся хоте­ли —
поче­му же Ты, мой Отче, решил опоз­дать?

И баю­ка­ют Евро­пу туманы-​метели,
а над Ази­ей горит золо­тая звез­да.

Время сказочных передач

Я про­дол­жаю скла­ды­вать лёд в сло­ва, жечь наши стра­хи, верить в теп­ло и дом. Солн­це не ста­нет беше­но рев­но­вать, снеж­ный крах­мал смы­вая сво­им бор­до. Я нари­сую на угол­ке пись­ма, что тиши­на засты­ла в пустых садах, что насту­пи­ла пас­мур­ная зима —​див­ное вре­мя ска­зоч­ных пере­дач; про­сто зима, нашед­шая свой при­ют, неж­ная и устав­шая дого­нять —​вре­мя без спа­ма, вре­мя —​холод­ный брют

— чистый канал для музы­ки и меня.

Сердечное

Жёл­той Капел­лой гре­ет Воз­ни­чий
город, про­мёрз­ший до самых костей.
Не полу­чи­лось чисто, тех­нич­но
вый­ти из этой зимы без потерь.
И, отра­вив­шись уголь­ным дымом,
на чуде­са упо­вать пере­став,
я отпол­заю к тёп­лым твер­ды­ням –
серо­му пле­ду, мур­ча­нью кота.
Я отпол­заю к бро­шен­ным тек­стам,
к чёт­ким гра­ни­цам сво­ей колеи,
тихо ску­ля: я —​гли­на, я —​тесто,
Гос­по­ди, Гос­по­ди, в паль­цах тво­их…

К баб­ки­ным пес­ням, к сол­неч­ной реч­ке
я отпол­заю, цеп­ля­ясь за нить
кро­вом и кро­вью пах­ну­щей речи,
создан­ной, что­бы меня сохра­нить.

Романс

Нет име­ни страш­нее тво­е­го.
Нет тво­е­го при­кос­но­ве­нья сла­ще.
Ты —​серд­це тем­но­ты моей, кипя­щей
под ката­ной бро­нёй летей­ских вод.
Одна­жды изме­нив меня вой­ной —
огнём и сказ­кой, музы­кой и болью,
ты стал мне чёр­ным све­том, и с тобою
я не нуж­да­лась в пато­ке зем­ной.
И до сих пор, пре­гра­дой меж людь­ми
и мной, мол­ча­нья ниже на пол­то­на,
оскол­ка­ми со сво­е­го Плу­то­на
ты про­би­ва­ешь мой пре­крас­ный мир.
Мишень и снай­пер —​кров­ное род­ство,
гар­мо­ния, поро­ча­щая небо,
и пото­му от Бос­ха до Эре­ба
нет име­ни страш­нее тво­е­го.

Из цикла «Тексты»

я в рас­свет впа­даю, сти­ра­ясь кожей
по стене несусь поло­са­той кош­кой
в чёр­ный люк окна —​золо­тым лучом
голо­вой сво­ей —​на твоё пле­чо.

про­сы­па­ясь, город сме­ёт­ся ржа­во
бьёт клю­ча­ми, хло­па­ет эта­жа­ми.
огне­стрель­ной жаж­дой печёт в гру­ди
поце­луй меня, а теперь —​иди.

воз­во­ди мосты, попи­рай устои
и не знай, чего мне вер­нуть­ся сто­ит.
через лёд и лаву каких миров
в твою грудь вле­та­ет твоё реб­ро.

Им просто не сбудься кошкой

У них име­на про­све­ти­те­лей. И на треть —​в них древ­няя кровь сте­пен­ных садо­вых гно­мов. Они оче­вид­ны, как дата в кален­да­ре, они остав­ля­ют след и мол­ча­щий номер. В их част­ных кол­лек­ци­ях —​под­лин­ни­ки Дель­во, в их лич­ных яслях уже опе­ри­лась сме­на.
Спа­ли все тет­ра­ди, дро­ва, перей­ди на вой и ночью сгинь, не дождав­шись апло­дис­мен­тов. Рас­тай, зата­ись, пере­бей­ся, нач­ни с нуля. По чёр­ным сугро­бам мар­та гно­бя фак­ту­ру, беги без огляд­ки, без жало­сти остав­ляй на таю­щем льду лох­мо­тья бро­ни и шку­ры. Осядь в Хобо­кене и, соль отрях­нув с костей, рас­ти еже­ви­ку, бас­ни меняй на жито.

И в лето, когда они будут тебя хотеть, им про­сто не сбудь­ся кош­кой деся­той жиз­ни.

* * * 

1. Ах, как она танцует

Оста­но­вись, ещё не ясен жре­бий…
Еври­пид, 413 г. до н. э.

В спу­тан­ных влаж­ных коль­цах шипит Аид, беше­ный коло­коль­чик зве­нит, зве­нит… Ах, как она тан­цу­ет, боги мои, как её чёр­ное солн­це летит в зенит, пла­вит­ся и течёт по ладо­ням плит, жжёт и кро­ва­вит гли­ну меч­ты во мне. Как же болит, ну как же оно болит, серд­це моё на тём­ном солё­ном дне. Толь­ко за что же эта глу­хая боль —​видеть, как у безу­мия на краю вхо­дит в неё весё­лый и пья­ный бог и пре­вра­ща­ет в бак­хе любовь мою?.. Мой­рам еди­но —​мерить тос­кою ль век, радо­стью ль… Может жечь во рту сереб­ро. Мне гово­ри­ли, цар­ских она кро­вей, и на руках её, и на нити —​кровь. Ей не нуж­ны ни пур­пур, ни неж­ный шёлк, ни моё зла­то, ни моё имя. Я —​тень её солн­ца, стёр­тая в поро­шок мель­ни­ца­ми богов… Не вер­нуть меня. Я, как все­гда, накрою её пла­щом и в тёп­лый дом мой береж­но отне­су
— гроз­ные боги, что я могу ещё, —
толь­ко бы видеть, как на её пле­чо
звёзд­ные бабоч­ки сып­лют свою пыль­цу,
толь­ко б лег­ко касать­ся, забыв дышать, шра­мов под крас­кой, неж­ных, при­пух­ших губ, толь­ко б забыть, как выби­тая душа сты­нет баг­ро­вой кашею на сне­гу. Я улы­ба­юсь Гелию-​палачу, звёз­ды рисую лез­ви­ем по золе. Утром она ухо­дит, а я мол­чу, про­сто мол­чу и про­сто смот­рю ей вслед. Но как забу­ду внят­но зову­щий край, мед­лен­но меж­ду рёбер вхо­дя­щий нож, от её тихо­го шёпо­та —​каж­дый раз:

— Боги мои, ты так на него похож.

2. Электра —​Оресту

Что мы ей, колес­ни­це бога?
Еври­пид, 413 г. до н. э.

Шёпо­том, сёст­ры…

Пти­цы летят на звук неж­но­го голо­са и остав­ля­ют кло­чья: крас­ную пену, моло­тую лист­ву —​боль­но и отды­шать­ся не хва­тит ночи… Жиз­ни не хва­тит. После про­льёт­ся дождь —​чистый Эдем для выкле­ван­но­го моз­га. Боги мои, он так на тебя похож, тёп­лый двой­ник твой с серд­цем неж­нее вос­ка. Кто мне ска­зал, что Хро­но­са боль­ше нет —​вышел из чёр­ной баш­ни и в воду канул?.. Ты поце­луй меня в моём мёрт­вом сне, осво­бо­ди мой крик, пре­вра­щён­ный в камень.

Шеле­стом, сёст­ры…

Я и сама сест­ра всем, кто терял любовь и лишал­ся неба. Я про­кли­наю тех, кто тебя забрал, и нена­ви­жу лжи­вые губы Феба —​Зев­со­во семя! —​не для таких Эреб, нам обжи­вать риста­лищ его кра­со­ты: лёд и огонь, тос­ку леген­дар­ных рек, лез­вия в ране кол­кие пово­ро­ты. Кто эти тени —​Кастор, отец, Пилад? —​Сгуст­ки вока­бул, дол­гий P. S. Ита­ки. Радость моя, я толь­ко тебя жда­ла всю эту смерть на каж­дом её эта­пе.

Воз­ду­хом, сёст­ры…

Зано­во б всё начать —​жаль, невоз­мож­но. Жало… как жалит жалость. Пом­нишь, попа­ла мол­ния в твой кол­чан —​и заго­ре­лась роща, а я сме­я­лась. Мы цело­ва­лись, лили своё вино, злые вол­ча­та, чах­лые лозы тро­на. Солн­це моё, мы умер­ли в эту ночь, а уж потом Эгисф захлеб­нул­ся кро­вью и Кли­тем­не­стра в серд­це впу­сти­ла меч. Мсти­тель­ны боги, хру­пок сосуд из гли­ны. Я при­вы­каю к веч­ной для нас зиме и забы­ва­юсь толь­ко под там­бу­ри­ны.

Нас не учи­ли пла­кать, любить, про­щать.
Нам гово­ри­ли: кисти вер­на пра­ща,
и он про­льёт­ся —​как там ни запре­щай –
дождь золо­той зем­ляч­ке моей, Данае.
Вечер осен­ний лун­ное моло­ко
выпил и спит. Реше­ние —​под рукой.
Я попро­шу его и уйду лег­ко.
Солн­це моё, ты ждёшь меня там, я знаю.

3. Какими мы были здесь

Эту сказ­ку мне шеп­чет седая мол­ва…
Еври­пид, 413 г. до н.э.

Нас не учи­ли пла­кать. Я научусь пря­мо сей­час. С восто­ка спе­шит гро­за. Роща при­гну­лась. И к тво­е­му пле­чу мне оста­ёт­ся мол­нию при­вя­зать. Пусть тебе будет в адской ночи свет­ло, пусть с тяж­кой ношей будет тебе лег­ко. Мель­ни­цам олим­пий­ским пустяк – смо­лоть мой поце­луй послед­ний и твой покой, веч­ный и не тос­ку­ю­щий по зем­ле, пись­ма мои – уда­ра­ми по воде, белый твой шёлк и мой ухо­дя­щий след, память о том, каки­ми мы были здесь.
Тихо топить сле­за­ми бес­си­лья муть, неж­но­стью льдин­ки ска­лы­вать с язы­ка. Солн­це погас­ло. Да и с чего б ему быть для меня и небо моё лас­кать… небо, пустое небо – в Эреб раз­бег, в сну­лое вре­мя – ни голо­сов, ни дат. Раз­ве посмел бы я отка­зать тебе: сде­лай не боль­но, сде­лай быст­рей, сол­дат?.. – Лишь бы ты улыб­ну­лась, моя вес­на. Про­сто доверь­ся мне как ножу вра­ча. Как я ошиб­ся, думая, что вой­на кон­чи­лась – и желе­зу ска­зал про­щай. 
Нас не учи­ли пла­кать, любить. Вот хлеб с мёдом для пса, Харо­нов печаль­ный грош, золо­то, кам­ни… Я отдаю зем­ле мёрт­вое солн­це. Так побеж­да­ет рок: сно­ва желе­зо. Дом мой сожжён дотла. Ливень при­бьёт золу, пога­сив огни. Есть толь­ко рок и неж­ность, а про­чий хлам я пода­рю Гоме­ру и иже с ним.

Ско­ро зима. За пепель­ный око­ём
тянут­ся гуси. Пар­ки пря­дут своё.
Ты ста­нешь мифом, я – порас­ту быльём,
звёзд­ною пылью… Милая, смер­ти нет.
Нас не учи­ли пла­кать, любить, про­щать.
На твоё серд­це – край мое­го пла­ща.
Я ухо­жу на север, пообе­щав
Быть тво­им неж­ным богом в стране теней.

* * * 

J.D.

Он обнов­ля­ет стёр­тые зна­ки,
и я ему киваю: непло­хо.
Сего­дня было утро и, зна­чит,
сего­дня поме­ня­лась эпо­ха.
Сего­дня вкус воды из-​под кра­на
неве­ро­ят­но сла­док. И мож­но
ска­зать: моя смер­тель­ная рана
теперь уже не так без­на­дёж­на.
Пока я в ожи­да­нии визы
жгу сад из пожел­тев­шей бума­ги,
— Иуда напи­ва­ет­ся вис­ки;
в Импе­рии опу­ще­ны фла­ги;
до сне­га на ремон­те трам­ваи;
про­гноз пере­рож­де­нья уклон­чив… —
Он гово­рит об этом, сжи­мая
изящ­ной кистью лёг­кий бал­лон­чик.
По небу вет­ром пишут берё­зы,
и в изу­мруд­ном росчер­ке лета
ещё замет­ней мета­мор­фо­зы
в соот­но­ше­ньях тени и све­та.

Всё оставляет след

(жесто­кий романс)

К запа­ду лун­ный свет
дви­жет­ся. Тени цве­тов
идут на восток.
Ёса Бусон, 18 в.

Сего­дня луна сия­ет —​начи­щен­ный мят­ный пря­ник. Раз­ма­зав гла­зурь тума­на, Борей осе­да­ет в бор. Мы с серым котом без­молв­ны. И, воз­дух вды­хая пря­ный, я груст­но сма­кую хок­ку и гла­жу кото­вий бок. Кот, мис­сию выпол­няя, покой вопло­ща­ет: сон­но погля­ды­ва­ет на пря­ник и сно­ва ухо­дит в дзен. Ему —​моло­ка и хле­ба, а мне —​6–7‑5 Бусо­на и капель­ку слад­кой кро­ви из тём­ных луар­ских вен. В сия­нии этой ночи сле­ды про­сту­па­ют плав­но —​под неж­ные зву­ки флей­ты, рас­цве­чи­ва­ю­щей сны, —​и радуж­ны в лун­ном све­те ромаш­ки коша­чьих лапок, баг­ро­вы каса­нья смер­ти, изме­ны руб­цы чер­ны. Иуда, напив­шись вис­ки, чита­ет сти­хи и пла­чет. Вни­ма­тель­ным мят­ным взгля­дом за нами луна сле­дит. И я выхо­жу в под­лу­нье в бати­сто­вом белом пла­тье, и огнен­ной раной маки цве­тут на моей гру­ди

Превращения

1. Весь этот мир
Тан­цы на пло­ща­дях 
тыся­ча лет дождя 
филь­мы пон­тий­ских снов в длин­ных оче­ре­дях 
пули моих вра­гов 
неж­ные кам­ни го 
и сума­сшед­ший дом и сума­сшед­ший год 
неба и сне­га свет 
и зер­ка­ла в тра­ве 
и Ама­дей и Джим про­пи­сью в голо­ве 
тихой Мора­вы ток 
пря­нич­ный горо­док 
розо­вый вино­град —​слад­кая кровь Годо —​
синий бай­каль­ский лёд 
чёр­ный гре­чиш­ный мёд 
жар золо­тых глу­бин 
сталь ледя­ных высот 
пере­пле­те­нья тем 
пере­се­че­нья тел
– весь этот луч­ший мир я пре­вра­щаю в текст

2. Что меж­ду нами
Я пре­вра­ща­юсь в текст, ты обрас­та­ешь пло­тью. До кру­га номер ноль остал­ся толь­ко вдох. Всё име­ни люб­ви —​и обла­ка, и пло­щадь, мой при­знан­ный герой, мой свет­ло­гла­зый бог. Мы так иска­ли мир, что полу­чи­ли Трою, шли Ките­жем на дно, что­бы лететь в зенит. Что меж­ду нами, что? —​окра­шен­ная кро­вью, тво­ею и моей, нерву­ща­я­ся нить. Что меж­ду нами, что сей­час, когда све­та­ет всё чаще, и зем­ля —​печаль­ней и теп­лей? —​Цепь тёмно-​синих гор на под­сту­пах к заста­ве и шёл­ко­вая сеть трёх мако­вых полей. И музы­ка царит над этим бед­ным миром, над хруп­кой кра­со­той его цве­тов и льдин. И раз­ве что-​то вне фонем её эфи­ра уме­ет рас­ска­зать, о чём болит в гру­ди, что вена­ми течёт и напол­ня­ет све­том тво­их стра­стей сады, моих сти­хов вино? И мне уже лег­ко сто­ять под крас­ным вет­ром и слу­шать твой ответ и музы­ку, и ночь; ведь тот, кто пишет мной и к серд­цу серд­це тянет, сего­дня выслал счёт. И мне уже лег­ко, немыс­ли­мо лег­ко дышать меж плос­ко­стя­ми мол­ча­щих пло­ща­дей, плы­ву­щих обла­ков, его мета­мор­фоз, чей выбор неслу­ча­ен —​тяжё­лых жер­но­вов, смо­лов­ших нет и да. Что меж­ду нами, что? И ты мне отве­ча­ешь:
— Сти­гий­ская вода… сти­гий­ская вода.

Восьмистишия

–1-
Всю эту ночь: и ули­цу, и апте­ку,
весь джаз под фона­рём —​золо­ти­стым кру­гом… 
Улыб­ка мол­ча­ли­во­го чело­ве­ка 
пошлёт твой мир на три зна­ме­ни­тых руны.

Твой дом горит, и пепел плы­вёт по рекам,
и реки льют­ся в небо откры­той веной. 
Улыб­ка мол­ча­ли­во­го чело­ве­ка —​
все­го лишь смерть пре­крас­ной тво­ей все­лен­ной.

–2-

Почи­тай мне Каф­ку на ночь, мой любез­ный тём­ный ангел,
уто­ли мои надеж­ды на небес­ном язы­ке. 
Рисо­ва­ли сны in plano —​вышла in octavo ман­га, 
зна­чит, гру­бо гасим звёз­ды и ухо­дим налег­ке 
огородами-​садами в све­те тво­е­го све­че­нья, 
от Дирек­то­ра иллю­зий полу­чив­шие карт-​бланш.
А вес­ной меня научишь усколь­зать от боя с тенью
и весё­ло­му искус­ству пре­вра­ще­ния, 
mon ange.

–3-

В Кар­фа­гене вышел тро­тил
Сто­ун­хендж накры­ла вес­на 
вре­мя перей­ти на Asti 
и летать без смар­та и сна 
в радост­ном зелё­ном паль­то 
хло­пая завяз­ка­ми кед 
пре­вра­ща­ясь в неж­ный фотон 
на тво­ём счаст­ли­вом зрач­ке.

---

ОЛЬГА ЛАФУТКИНА
Роди­лась в посёл­ке Катангли на Саха­лине. Живёт в горо­де Саянск Иркут­ской обла­сти и в горо­де Годо­нин, в Чехии, на Южной Мора­ве.
Закон­чи­ла Иркут­ский госу­дар­ствен­ный уни­вер­си­тет, по обра­зо­ва­нию —​фило­лог.
Сти­хи пишет с дет­ства. Печа­та­лась в лите­ра­тур­ных аль­ма­на­хах. 
Фина­лист пре­мии «Поэт года 2016».

---