Суббота, 4 июля, 2020
More

    Даша Якутия. Имя её

    Даша Якутия

    ДАША ЯКУТИЯ
    28 лет, живёт в  г. Томск, Россия. Окончила Томский государственный университет (экономический факультет).
    Работает в сфере ресторанного бизнеса (ресторатор), увлекается йогой. Мечтает завести рысь.
    Произведения публиковались в журналах «Твоя глава», «Фабрика литературы», газете «Время» и в других изданиях.


    Имя её

    Бросит в лицо:
    Ничего обо мне не знаешь!
    Тем беззащитней точёный изгиб плеча.
    И проступает в привычных чертах иная,
    имя её — Печаль.
    Шепчет:
    Обманешься вновь…
    Но ты веришь слепо
    в каждое чудо, которое не сбылось.
    Комната полнится звоном её браслетов,
    медным теплом волос.
    И забываешь про всё, растворяясь в танце
    недо-касаний,
    незавершенных фраз.
    Ночь расцветает угольным померанцем
    и разделяет вас
    на меланхолию скрипки и страсть кимвала,
    чувственность яви и отрешенность сна.
    Бьётся в груди неутолимо-алым
    имя её —
    Весна.

     

    Неизумрудный город

    Элли сегодня в красном,
    помада — в тон.
    В интерьере — ампир,
    в гардеробе — Louis Vuitton.
    За окном — осенний удушливый полумрак.
    Тренд ноября — интроверсия, гранж и сплин,
    На журнальном столике Бэйлис и кокаин.

    Элли хочет проснуться,
    да только не знает — как…
     

    Она в меру гламурна — виниры и Wonderbra.
    Дочитала Коэльо, решила не умирать.
    Звонок телефона:
    — Гудвин? Ну, здравствуй, милый.
    У меня? Всё прекрасно…
    /пока что есть силы врать/.
    Я настолько смела, что не помню своё «вчера»,
    И «сегодня» моё с отрешённым лицом дебила.

    У меня ж ни мозгов, ни сердца — типичный фрик.
    Молодые любовники, ботокс и fashion week.
    /Я давно потеряла себя, доверяя стилистам./
    Dolce Vita — любое желание на раз-два!
    Бахнешь виски и сразу так хочется…
    волшебства.
    /Но сама себе сказка, в которой ни грана смысла./

    Жизнь — арена.
    Не суть — Колизей или Дю Солей.
    С каждым выпитым днём я циничней, трезвей и злей.
    /Снится наш Изумрудный Город… проклятый фатум!/
    Я иду по дороге из жёлтого кирпича,
    И как будто ещё не поздно — успеть… начать.
    /Но мертва. Словно Припять, влюбленная в мирный атом./

    Жить с соломой в башке — разве этого мы хотели?
    Биться тряпочным сердцем
    в нескладном железном теле?
    Милый Гудвин, ведь даже мечты мы берём в trade in…
    Мы отбросы, себя возомнившие первым сортом,
    Наши фото в Инсте — безжизненны, как Post mortem.
    /В идеале — уйти не дожившими до седин./

    А в ответ:
    — Не накручивай… завтра поговорим.
    И гудки короткие в трубке — один… два… три.
    Ртутным светом за окнами скалятся фонари.
    Чувство предзимья — кромешный,
    беззвучный крик.
    /Ну, здравствуй, bad trip/

    Все чудеса отправятся в вечный бан.
    Элли умрёт.
    Проснётся.
    Пойдёт ва-банк.
    Изумрудной тоской заполняя пространство комнат.
    От несбывшихся грёз — не придумано панацей,
    Неизлечима — проклятье и самоцель.

    Элли рисует снег…
    Ни о чём не помнит.

    изумруд

     

    Carpe diem

    Обернись…
    и смотри сквозь меня,
    как день
    вереницей горящих лодок скользит во тьму.

    Встретишь пророка в будничной суете —
    не верь ему.
    Сколько тех глаз —
    отчаянных и живых,
    кануло в бездну…
    выцвело в злую стынь.
     

    Время меняет память, снимает швы,
    ждешь подаянья —
    но руки его пусты.

    В раны дорог оседает дневная пыль…
    Низкое солнце красит в густую медь.
    Серой волною — поёт на ветру ковыль,
    О чём жалеть?..

    Сколько той музыки — ловим сквозь шум помех.
    Искры созвучия — каждый в себе несёт.
    Запах костров и вереска…
    детский смех…

    И это всё —
    что бы хотелось помнить, когда твой след
    скроет под снегом…
    смоет дождей вода.

    Обернись…
    И смотри сквозь закат,
    но меня здесь нет.
    и не было никогда.

     

    Последнее письмо 

    Исход зимы.
    Последнее письмо
    /эффект ноцебо,
    сумрачная нежность,
    ещё один невоплощенный я/.

    Прочти, любимая.
    И, задержав в руках на миг,
    швырни в камин.
    Смотри в прицелы смеженных ресниц,
    как пламени горячечные пальцы
    вслепую пробегают между строк
    и комкают слова в бессильной злобе.

    Переверни песочные часы.
    И, словно приговора, жди весны,
    Которая тебя перекроит
    несбыточным черёмуховым счастьем.

    Останься здесь.
    И никогда не смей —

    Ни шёпотом цветов,
    ни гибкостью лозы,
    ни росчерком тепла
    вдоль линии ключицы…

    Пусть наше чудо снова не случится.
    Твоею безответностью спасён —
    пойду сквозь мир…
    Предутренний туман,
    фантомный детский смех,
    застывший в зимнем парке.
    Пойду, заполненный кипящей тишиной.

    И понесу
    свою новорождённую беду,
    прижав к груди,
    как сломанную куклу.

    Я стану говорить на языке домов,
    глядящих в ночь янтарными глазами,
    я стану говорить о тысяче вещей —
    незначимых,
    а потому — бесценных.

    О том, что время —
    горстка медяков.
    Нелепое, скупое подаянье.

    О том, что счастье —
    солнечный полёт,
    который будут вечно помнить крылья
    лимонной бабочки,
    уснувшей между рам.

    И всё же — о любви…

     

    Рождение 

    Ты — как будто поток.

    И эфир первозданно чист.
    Произносишь:
    — День.
    Начинаешь земной отсчет.
    Наполняешься солнцем,
    вдыхаешь его лучи,
    забываешь в чём

    твоя правда.
    Зачем и откуда так долго шёл.
    И какую бессмертную коду несешь в себе.
    Кутаешь плечи в туманов прохладный шёлк,
    не пророчишь бед.

    Но такая бездомность…

    Такая внутри тоска.
    То ли проклятый Словом,
    то ли спасенный им.
    Этой бездне — названья людского
    не отыскать.
    Оттого — родным

    стал бессвязный,
    горячечный шепот сухой травы,
    томный шелест деревьев
    и сбивчивый говор птиц.

    Называл их Богами?

    А встретишь среди живых —
    Не узнаешь лиц.

    Ты как будто пустой.
    Только память ещё болит.

    Тянешь к миру ладони,
    для правды открыт и лжи.

    Вместо тысячи клятв,
    вместо мёртвых, чужих молитв
    произносишь:

    — Жив.

     

    В белом 

    Этот мир — словно шар
    из цветного стекла и стали,
    утонувший в холодной сияющей белизне.

    Жизнь и смерть — части пазла,
    как их ни меняй местами.
    В тот безоблачный день,
    в который меня не станет —
    смотри на снег.

    Представляй себя в белом,
    ведь нет никакой потери.
    Я и не был твоим.
    Извечный обман зимы.
    Иллюзорности «нас»
    до конца оставался верен,
    но предчувствовал миг,
    когда распахнутся двери
    земной тюрьмы.

    И теперь всё другое,
    и время идёт на убыль.
    Угасающий свет.
    молчаливая скорбь икон.

    Жизнь сплетает венок,
    наполняет нектаром кубок.
    Вечно юная смерть,
    улыбаясь, целует в губы…

    И так легко —
    отпускать твою руку,
    чуть слышно шепнув «до встречи»,
    отделять свою суть
    от ненужной плаценты слов.

    Я иду вдоль реки,

    и струится июльский вечер.
    Слышу песню воды
    на нездешнем слепом наречьи.

    И мне – светло…

    Цветные стекла

     

    Ты шептал ей: послушай… 

    Тот апрель — отпылал и угас.
    А казался вечным…
    На последнем трамвае —
    от площади до конечной.
    В полутемных аллеях бродили цветные сны.
    Город плыл, как в замедленной съёмке —
    машины, люди…
    Ты шептал ей: «Послушай!
    Ведь больше у нас не будет,
    больше у нас ни-ког-да не будет
    такой весны!»

    Говорил ей: «Так глупо…
    Ревную тебя к прохожим.
    Нет, не смейся!
    как будто ко мне под кожу
    запустили тысячу бабочек — что за черт!
    Я в плену – посмотри,
    я тону в твоей эйфории…
    Если это любовь, о которой мне говорили –
    те, другие – чужие, пустые.
    Они не в счет!»

    Ты не знал,
    кто она, по ночам говорящая с облаками.
    Мир ее,  как подборка затейливых оригами.
    Только чем ее ранить?
    Как ее удержать?
    Ты глаза закрывал,
    замирал, наполняясь ею,
    и звучал в каждой клеточке явственней и сильнее
    этот голос —
    то нежность шелка, то сталь ножа.

    Ты бежал к ней,
    забыв про гордость, теряя силы.
    Умереть, если скажет!

    Да только она не просила
    за нее умирать…

    Но, словно, по нервам ток —
    пробегала, дразнила, была бесконечно новой,
    исцеляла все раны и тут же кромсала снова,
    заставляя кричать ей:

    «Зачем ты во мне?! За что?!»

    Разве это любовь,
    если рвутся зрачки от боли?
    Ты отравленный страстью,
    зависимый против воли.
    И ползешь,
    за собой оставляя кровавый след.
    Никаких компромиссов,
    здесь всё предельно просто:
    содрогаясь, хрипишь от удушья,
    а в ней — весь воздух!
    Если это любовь —
    То ты не готов к ней, нет!

    Ну а дальше?..

    Очнулся в зашторенной осени, как в палате
    для душевнобольных,
    и память молила: «Хватит!»
    Ты смотрел отрешенно,
    как в окнах плескалась тьма.
    «Был апрель?!» – закричишь,
    но проглотят квадраты комнат
    всякий звук.
    И опять беспросветность сентябрьской комы.
    Ты свободен?
    Бежал от страданий?
    Сошел с ума?

    А дальше — зима.
    Январь.
    Белоснежная летаргия.

    Сам себе — как чужой,
    и люди вокруг другие.
    Ты устало бредешь по руинам бесцветных дней.
    Фонари захлебнулись метелью
    и в тусклом свете —
    обескровленный город, одетый в холодный ветер.
    Ты учился не помнить,
    учился не бредить ей.

    Но не смог.

    Мягкий снег укрывал одеялом крыши.

    Ты шептал ей:
    «Послушай, но если ты где-то дышишь,
    если смотришь на то же небо,
    ответь – зачем
    я остался в живых,
    я храню в себе голос, запах,
    яд касаний твоих – обжигающих и внезапных.

    Почему этот холод?
    И я в нём –
    опять ничей…»

     

    Вот наш апрель…

    Когда мой Ад перегорит в слова —
    всё станет обезличенным и тихим,
    как лёгкое дыханье Эвридики,
    что за спиною слышится едва.

    И, обернувшись, я пойму, что поздно.
    В её глазах —
    чернильный, мёртвый Космос.

    И пусть во мне ты все ещё жива —

    тебя не воскрешу, но — излечусь.
    Начну с нуля: ни памяти, ни лиры.
    Мы — голоса виниловых кумиров —
    Necrotica…
    Посмертный слепок чувств.

    Твой образ, как терновую корону
    верну Творцу,
    пошлю весь свет к Харону.
    Пустой и восхитительно-ничей,
    начну с весны,
    незначим, но — причастен,
    душа — как обнажённое запястье…

    И острой бритвой солнечных лучей
    пишу тебе:
    «Amantes sunt amentes»…
    Мы — вечность,
    заключённая в моменты,
    как манекены — в коконы витрин.

    Забудь про смерть, любимая.
    Смотри:

    Вот наш апрель —
    хрустальный город детства.
    Мир так прозрачен — никуда не деться.
    Смеясь, тебе протягиваю сердце…

    И всей кровящей пустотой в груди
    молю тебя:

    Иди за мной.
    Иди…

    _________________

    Amantes sunt amentes (лат.) — Влюблённые-безумные.

     

    Чувство весны

    Память о солнце
    дремлет в соцветьях зим…

    Чуткий февраль — заложник своей стези.
    Абрис всё тоньше, объемней и ярче цвет.
    Серое небо тоскует по крикам птиц,
    чудится зов,
    но не знаешь, куда идти.
    Сумрачный день
    ни с чем не в ладу, не в родстве.

    Память о солнце —
    звучит в голосах ветров,
    сталью предчувствий вспарывает нутро,
    греет озябшие пальцы в твоей крови,
    вкрадчиво шепчет:
    — И с этим
    теперь
    живи…
    Пусть неизбывно,
    во всех предрассветных снах
    вязью цветов проступает моя весна.

    Делаешь вдох —
    и глотаешь молочный свет.
    Зимняя ночь в готическом волшебстве,
    лунная сталь, монохромные города.
    Сквозь безвременье, сквозь синий ажур теней –
    чудится зов
    и вслепую идешь за ней,
    вечно чужой в искрящемся царстве льда.

    И с этим живешь…

    Ощущая открытою раной мирскую соль,
    пропуская сквозь пальцы белый речной песок –

    нежности,
    радости,
    непоправимых бед.
    неисцелившей правды, не спасшей лжи.

    Смотришь на мир сквозь белые витражи –
    в зимних узорах
    видится первоцвет.

    Багульник

     

    Не знать ничего

    Не знать ничего.

    Бессмыслен любой ответ —

    в чем суть её магии?
    чёртово волшебство…

    Смирившись,
    ложиться под ноги бесплодных лет
    иссохшей листвой.

    Забыть все пути.
    Отречься от всех даров.
    Разверстое небо — как занесенный кнут.

    Молиться
    расплывчатым ликам ночных дворов,
    чужому окну.
    Сорваться б на крик,
    но горло сжимает сталь.
    Остывшие губы хранят имена потерь.

    Не ждать ничего —
    обретая Святой Грааль
    в её наготе.

    Ловить её абрис
    в тревожном и вязком сне.

    Касаться запястий
    и падать в провалы глаз.

    Проснуться
    и кровью
    выхаркивать в грязный снег

    несбывшихся нас.

     

     

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    семь + 10 =

    Выбор читателей

    Олег Вороной. Счастливый день

    ОЛЕГ ВОРОНОЙ Олег Николаевич родился в посёлке Преображение Приморского края. Закончил ПСХИ и Дальневосточную академию государственной службы в г. Хабаровске. Член Союза российских писателей с 2006...

    Геннадий Богданов. Перевал

    ГЕННАДИЙ БОГДАНОВ Геннадий Валентинович родился в 1948 году. Работал художником-оформителем, водителем, автомехаником. В девяностых годах руководил литературным объединением имени Петра Комарова при Хабаровской писательской организации. Публиковался в журналах «Дальний...

    Евгений Чепурных. Белый танец — ​простительный грех

    ЕВГЕНИЙ ЧЕПУРНЫХ Родился в 1954 году в посёлке Садовка Куйбышевской (Самарской) области. Стихи начал писать в 1974 году. Публиковался в областных газетах. В 1975 году участвовал в...

    Валерий Кулешов. О «Жизни под парусом» и о жизни

    ВАЛЕРИЙ КУЛЕШОВ Валерий Ермолаевич родился в 1947 году в деревне Прислон Архангельской области. Окончил Киевское высшее военно-морское политическое училище и Военно-политическую академию им. В. И. Ленина. Автор книг стихотворений «Не спеши, исчезновенье»,...