Лидия Сычёва. Иней

ЛИДИЯ СЫЧЕВА

Про­за­ик, пуб­ли­цист, лау­ре­ат меж­ду­на­род­ных и все­рос­сий­ских лите­ра­тур­ных пре­мий. Автор книг «Вдво­ём», «Три вла­сти», «Уже и боль­ные замуж повы­хо­ди­ли», «При­ро­да рус­ско­го обра­за», «Доро­га поэта», «Мы все ещё рус­ские» и др. Глав­ный редак­тор жур­на­ла «Моло­дое око» (МОЛОКО) и сай­та «Сла­вян­ство — Форум сла­вян­ских куль­тур».

---

Авто­бус — «ледя­ной дом» — катит­ся по густым сумер­кам — зим­ним, мос­ков­ским. Тес­но от шуб и дуб­лё­нок, холод­но и посты­ло — мед­лен­но едем, от две­ри дует. Пугаю себя, готов­лю к худ­ше­му — вдруг Митя забо­лел? Утром вста­вал труд­но, каприз­ни­чал, кол­гот­ки надел наизнан­ку; я про­спа­ла, спе­ши­ла, так и пота­щи­ла в дет­сад — где бегом, где уго­во­ром, за руку, за ворот­ник чёр­но­го цигей­ко­во­го тулуп­чи­ка.

— Митя, — зову я в пусто­ту игро­вой и спаль­ни, — Митя!

Недо­воль­ная вос­пи­та­тель­ни­ца, вче­раш­няя школь­ни­ца с ког­ти­стым фио­ле­то­вым мани­кю­ром и жир­но накра­шен­ны­ми губа­ми, воло­кет мое­го взъеро­шен­но­го сына из умы­вал­ки, ког­ти вяз­нут в клет­ча­той рубаш­ке:

— До шести рабо­та­ем, сколь­ко раз гово­рить! Опять на тихом часе не спал. Аню Буда­но­ву толк­нул. В крас­ки влез.

Я бор­мо­чу изви­не­ния, тро­гаю Митин лоб — сла­ва Богу, про­нес­ло! Болеть нам никак нель­зя. Два боль­нич­ных за пол­го­да — и про­щай, рабо­та!

Дома я энер­гич­но пово­ра­чи­ва­юсь на кухне — кипит бульон, жир сквор­чит и ком­пот варит­ся. Сынок поси­дел чуть у теле­ви­зо­ра, и тут как тут — тащит «КАМАЗ» за верё­воч­ку и рези­но­во­го кро­ко­ди­ла за хвост: «Мам, давай поиг­ра­ем…»

— Давай, — взды­хаю я и сып­лю соль, боль­ше поло­жен­но­го сып­лю.

За ужи­ном Митя жалу­ет­ся на Свет­ла­ну Пет­ров­ну — злю­ка, дерёт­ся.

— А ты не балуй­ся, — настав­ляю я.

— Всё рав­но дерёт­ся, — упор­ству­ет сын и, вспом­нив днев­ные оби­ды, начи­на­ет пла­кать.

— Ну-​ну, не нюнь­ся, — жалею я Митю, — мужик ты или кто? Мужик, мужик! — и воро­шу сыниш­ки­ны куд­ри. Кра­сив у меня Мить­ка, и в дет­ском саду дер­жит­ся. Ниче­го! День про­жи­ли.

На ночь я читаю сыну книж­ки. «Агнии­бар­то» про­шту­ди­ро­ва­ны вдоль и попе­рёк, и сего­дня Митя тащит из шка­фа коре­шок покра­си­вей.

— Это взрос­лая, — пре­ду­пре­ждаю я.

Митя упря­мит­ся, тол­ка­ет в бок: «Читай!»

Будиль­ник не забыть заве­сти. Зав­тра обя­за­тель­но надо запла­тить за свет — послед­ний день. «Наруж­ность кня­зя соот­вет­ство­ва­ла его нра­ву. Отли­чи­тель­ны­ми чер­та­ми более при­ят­но­го, чем кра­си­во­го лица его были про­сто­ре­чие и откро­вен­ность. В его тёмно-​серых гла­зах, осе­нён­ных чёр­ны­ми рес­ни­ца­ми, наблю­да­тель про­чёл бы необык­но­вен­ную, бес­со­зна­тель­ную и как бы неволь­ную реши­тель­ность, не поз­во­ля­ю­щую ему ни на миг заду­мать­ся в мину­ту дей­ствия… Мяг­ко и опре­де­лён­но изо­гну­тый рот выра­жал чест­ную, ничем не поко­леб­лен­ную твёр­дость, а улыб­ка бес­при­тя­за­тель­ное, почти дет­ское доб­ро­ду­шие…»

— Мама, — тянет за рукав сын, — а кто такой князь?

— Ну, — затруд­ня­юсь я, — в дан­ном слу­чае кра­си­вый, силь­ный, знат­ный чело­век, защит­ник роди­ны.

— А мой папа — князь?

— В неко­то­ром роде, пожа­луй, да.

— И на лоша­ди он уме­ет ездить?

— О, — ожив­ля­юсь я, — всад­ник каких поис­кать.

— Меня научит, да, мам?

— Обя­за­тель­но.

— А когда он при­е­дет?

— Вот под­рас­тёшь, ста­нешь умным, силь­ным, вер­нёт­ся папа и обра­ду­ет­ся. Гор­дить­ся тобой будет. А сей­час спи, засы­пай, я тебе песен­ку про коти­ка спою. Зав­тра пят­ни­ца, а потом суб­бо­та, и всё у нас хоро­шо…

На рабо­те сего­дня застой, в отсут­ствие началь­ства пер­со­нал рас­сла­бил­ся, ото­рвал­ся от бума­жек. Моё кро­пот­ли­вое дело — тех­ни­че­ские пере­во­ды — ску­ка смерт­ная. Артик­ли, схе­мы, строч­ки, день­ги. Фир­ма эко­но­мит пло­щадь, и нас раз­го­ро­ди­ли пла­сти­ко­вы­ми шир­ма­ми, ком­пью­тер­ный чад под­ни­ма­ет­ся к высо­ко­му «ста­лин­ско­му» потол­ку, раз­го­ня­ет­ся вен­ти­ля­то­ром и осе­да­ет на голо­вы «белым ворот­нич­кам». Мой заку­ток у окна, вид­но зим­нее небо в про­во­дах, и дере­во кара­чи­ком от дол­го­лет­ней куль­тур­ной обра­бот­ки, и церк­вуш­ку в ста­рых засне­жен­ных лесах. Але­хи­ной повез­ло мень­ше — её стол с трёх сто­рон обго­ро­жен полы­ми «сте­на­ми», и в сво­бод­ную минут­ку она выры­ва­ет­ся ко мне побол­тать.

— Явле­ние самой стиль­ной жен­щи­ны учре­жде­ния и окрест­но­стей, — бод­ро при­вет­ствую я Алё­хи­ну.

— Пере­стань, — досад­ли­во машет она, — я даже не накра­ше­на, ты что, не видишь?

— Не заме­ти­ла… Как же слу­чи­лось такое несча­стье?

— Ань, — Алё­хи­на сни­ма­ет очки, гла­за крас­ные, — мы с Вови­ком рас­ста­лись.

— Све­жая новость, — хмы­каю я. На моей памя­ти рас­ста­ва­ния с Вови­ком про­ис­хо­ди­ли уж раз пять. С пред­ме­том слёз, стра­стей и наших раз­го­во­ров я едва зна­ко­ма. Вовик — дети­на гро­мад­но­го роста, каких поис­кать. Со слов Але­хи­ной я знаю, что он води­тель, раз­ве­де­нец и выпить не дурак. Доб­рый чело­век — в мину­ты осо­бо­го душев­но­го рас­по­ло­же­ния он может при­не­сти тапоч­ки пря­мо к посте­ли.

— Нет, всё серьёз­но. Вче­ра при­е­ха­ла с рабо­ты порань­ше, до его при­хо­да, ста­ла греч­ку варить, печён­ку купи­ла, реши­ла под­жа­рить. Нашла две рубаш­ки гряз­ные, замо­чи­ла. Он при­шёл не в настро­е­нии, но трез­вый.

— Может, пото­му и не в настро­е­нии? — ехид­но встав­ляю я.

— Может, и так, — горь­ко согла­ша­ет­ся Алё­хи­на. — Гово­рю ему: давай вме­сте поужи­на­ем. А он ста­кан налил, тарел­ку взял и в ком­на­ту — теле­ви­зор смот­реть. Вру­ба­ет на всю. У меня так голо­ва боле­ла — маг­нит­ные бури, что ли? Я ему с кух­ни кри­чу: «Вовик, сде­лай поти­ше!» Ноль эмо­ций. Под­хо­жу к нему, толь­ко рот рас­кры­ла, а он как погнал матом: «Что­бы я, в сво­ём доме — и делать что хочу не могу!..»

— Ну и? — сочув­ствую я.

— Собра­ла свои вещи в два паке­та, пой­ма­ла част­ни­ка — и к мате­ри.

— А он?

— Да что он! Я, по прав­де, и не слу­ша­ла, все дума­ла, как не рас­пла­кать­ся.

У нас общая мину­та мол­ча­ния по Вер­ки­но­му горю. Потом Алё­хи­на кача­ет голо­вой, горест­но мор­га­ет и ответ­ствен­но спра­ши­ва­ет:

— Ань, ну что мне было делать?! Ска­жи? Ну вот ска­жи, тебя хоть раз посы­ла­ли матом?

Я вспо­ми­на­тель­но зака­ты­ваю гла­за, жую губа­ми и нако­нец чест­но при­зна­юсь:

— Неод­но­крат­но!

Алё­хи­на безум­но смот­рит на меня, и через секун­ду мы хохо­чем так, что к нам начи­на­ют загля­ды­вать из дру­гих закут­ков.

…Вечер, и у нас с Мить­кой насто­я­щий дом — пах­нет пиро­га­ми, све­жее бельё на посте­лях, и, если убрать верх­ний свет, вид­но, как за окном летят боль­шие, ска­зоч­ные хло­пья сне­га, похо­жие на рас­трё­пан­ных птиц.

Митя спит в обним­ку с «Кня­зем Сереб­ря­ным» и зелё­ным кро­ко­ди­лом. Тихонь­ко, что­бы не раз­бу­дить, я выз­во­ляю вещи. Настро­е­ние вечер­нее немно­го груст­ное и тре­вож­ное. Я дол­го стою под душем, потом рас­смат­ри­ваю себя в зер­ка­ло: «Сбро­си­ла лягу­ша­чью шку­ру, обер­ну­лась Васи­ли­сой Пре­крас­ной», — пря­мо как в Мити­ных сказ­ках. Гла­за све­тят­ся, румя­нец моло­дой. Вто­рой раз в жиз­ни я кажусь себе очень кра­си­вой — ров­ная смуг­лая кожа, спо­кой­ная грудь, кап­ли рез­во катят­ся вниз, тают на бёд­рах. Всё живое, не то, что эти син­те­ти­че­ские девуш­ки с обло­жек. У меня нет муж­чи­ны, и, чест­но гово­ря, не хочет­ся. Хотя Алё­хи­на гово­рит, что нуж­но для здо­ро­вья. Но — не хочет­ся…

Ночь — боль­шой чёр­ный короб, и в нём есть коро­бок помень­ше — моя сем­на­дца­ти­этаж­ка, а в квар­ти­ре на тре­тьем эта­же за две­рью ван­ной руб­ча­тый ков­рик впи­ва­ет­ся в мои голые пят­ки. Как стран­но, что я чув­ствую себя совсем сво­бод­ной в этих камен­ных одёж­ках, я, такая голая, без­за­щит­ная и невеч­ная. Не то что­бы я пере­жи­ла свою беду, но про­сто не даю ей мно­жить­ся. И чудит­ся мне, что в такие спо­кой­ные оди­но­кие ночи про­дол­жа­ет­ся моя насто­я­щая жизнь. Вре­мя, когда я роб­ко вспо­ми­наю про­шлое. Смеш­но, но мне недо­ста­ёт сил даже вслух, себе самой ска­зать о нашей люб­ви, а что­бы обсуж­дать её, допу­стим, с Алё­хи­ной… Вер­ку не упре­каю. Но поче­му я сра­зу поня­ла — мои чув­ства — непро­из­но­си­мые, непред­ста­ви­мые. И я боль­ше муча­юсь не нынеш­ним фор­маль­ным жен­ским оди­но­че­ством, а немо­той, невоз­мож­но­стью вслух дока­за­тель­но про­из­не­сти сло­во «чудо».

Вот я пере­би­раю в памя­ти каж­дый день, каж­дый шаг — как рас­ска­зать?! День был… ну, не то что­бы печаль­ный, напро­тив, но какой‑то уж очень запо­ми­на­ю­щий­ся! Как ста­рый валун у рас­пу­тья. И осень была насто­я­щая. В город­ском пар­ке я вдруг пора­зи­лась тому, как пада­ют листья. Золо­тые чел­ны с ивы плы­ли и плы­ли. Потря­са­ю­щая щед­рость дере­ва — лист, ещё здо­ро­вый, гиб­кий, самый кра­си­вый за всю свою недол­гую жизнь, ясно цвёл на осен­ней зем­ле. А дуб — такая кря­га и сила — сорил золо­ты­ми, как под­гу­ляв­ший купец. Толь­ко звон по окру­ге летел! А тут ещё ряби­на мок­ла, отра­жа­ясь в кро­хот­ном пру­ду — яркая, круп­ная; пруд искрил­ся от послед­них пау­тин и шаров перекати-​поле. Поодаль мужи­ки рас­пи­ва­ли «на тро­их» на ска­мей­ке, интел­ли­ген­ты с конья­ком. Школь­ни­ки шуме­ли, кати­лись вата­гой по дорож­ке, лупи­ли друг дру­га порт­фе­ля­ми. Обык­но­вен­ная жизнь шла. «Я тебя сра­зу узнал», — ска­за­ли твои гла­за. «И я!» — радо­ва­лись мои. А осень так вызо­ло­ти­ла аллеи, что даже тень веко­вых ство­лов скры­вал листо­пад. И пер­вый раз, после мно­гих лет, зим, вёсен, глу­по­сти и разо­ча­ро­ва­ний, я зна­ла и счаст­ли­ви­лась: если ска­жут мне — умри, как лист, умри сей­час, живой, золо­той, не тро­ну­тый моро­зом и рябью, я бы плы­ла про­ще лёг­кой лодоч­ки с ивы — к зем­ле. Не стра­шась ни забве­ния, ни чужих тупо­но­сых боти­нок, ни двор­ни­чьих кост­ров — вот жизнь!

И все слу­чай­ные чер­ты были стёр­ты, мир рас­крыл потай­ные лар­цы, мы и жили, почти не печа­лясь, не раз­би­рая зем­ные гре­хи. При­шла зима — взби­ла пери­ны, рас­сте­ли­ла покры­ва­ло, раз­ве­си­ла гир­лян­ды и сереб­ря­ные шары. Весь север и восток — наш, на тыся­чи вёрст про­стор, снег; леса в шубах, ёлки в кокош­ни­ках, даже вол­ки не злые, а муже­ствен­ные. Мы купи­ли два биле­та на элек­трич­ку. «Уви­дишь!» Я толь­ко соглас­но голо­вой кача­ла. Вышли на плат­фор­му — такая стынь и радость! Минус трид­цать, слё­зы из глаз, и иней, иней, иней! На стан­ци­он­ной буд­ке, частых сос­нах, про­во­дах, усах про­хо­же­го — кля­нусь, что нико­гда я не виде­ла столь­ко свер­ка­ния и богат­ства сра­зу. Даже воро­ны в брил­ли­ан­тах. Ну кто в такое пове­рит?!

И нуж­но очень быст­ро бежать — ина­че про­па­дёшь, замёрз­нешь — навстре­чу солн­цу, тёп­ло­му дому, по снеж­ной доро­ге на холм, там, где новым золо­том, в кра­пи­нах моро­за, гре­ет­ся белый храм; и даль­ше, с горы, — крас­ные, жар­кие, мы летим по зале­де­не­лой ули­це. Я огля­ды­ва­юсь в две­рях и удив­ля­юсь, сма­хи­вая мороз­ные чистые слё­зы: иней!

В ков­шик с водой засмот­ре­лась — кра­са­ви­ца! И кому какое дело, как мы любим друг дру­га; и теперь уже неваж­но, сколь­ко раз посы­ла­ли меня матом муж­чи­ны от соб­ствен­ной несчаст­ли­во­сти — жен­щи­ной ведь от это­го я не ста­ла и кра­са­ви­цей тоже.

Две зимы в году не быва­ет. Слиш­ком счаст­ли­вы! Была бы любовь, раз­лу­ка най­дёт­ся. Нам весе­ло — перед рас­ста­ва­ни­ем навсе­гда — что же оста­ёт­ся?! Могу и спля­сать: летит цве­та­стая шаль, а по шали — жар-​птица, жар­ко при­пе­ваю:

— У милён­ка мое­го
Воло­сы вол­ни­стые,
Я его не заме­ню
На горы золо­ти­стые!

И Мить­ка родил­ся с таки­ми же куд­ря­ми, и радость от того, что сын появил­ся на свет точь‑в‑точь похо­жим на отца, меня так потряс­ла, что я раз­ры­да­лась на всю родо­вую. Аку­шер­ка была совсем не гру­бой, гла­ди­ла меня по голо­ве: «Голу­буш­ка, голу­буш­ка! — а сама млад­ше года на два, — сча­стье какое, маль­чик, здо­ро­вый, креп­кий. Что ты?» А что я? Иней рас­та­ял. И нет тут нашей вины…

Утром я наша­ри­ла в поч­то­вом ящи­ке пись­мо. Сна­ча­ла уди­ви­лась незна­ко­мо­му почер­ку, потом похо­ло­де­ла — писал отец. Я рва­ла кон­верт, пры­га­ли строч­ки. Зна­чит, маме сде­ла­ли опе­ра­цию. «Не хоте­ли вол­но­вать…»

Я неспра­вед­ли­во ору на Митю: «Быст­рей соби­рай­ся!», зво­ню Алё­хи­ной, что­бы объ­яс­ни­лась на рабо­те, что‑то лихо­ра­доч­но сую в сум­ку; и всё вре­мя пом­ню, что мне нель­зя быть в отча­я­нии: доро­га дол­гая.

Лишь одна­жды я не послу­ша­ла маму: «Какая сты­до­ба! Догу­ля­лась!» Что же, мож­но и так ска­зать. Я угрю­мо свер­ка­ла под­би­тым гла­зом — мы раз­во­ди­лись с мужем. Мне не хоте­лось его боль­ше обма­ны­вать, а он ещё не знал, что я буду­щая мать. Прав­да, чужо­го ребён­ка.

Отче­го боле­ют наши роди­те­ли? Ясно, что не от ста­ро­сти. Мы с Мить­кой в аэро­пор­ту, час десять лету до обла­сти. Потом мож­но поез­дом, но авто­бу­сом быст­рее, хотя доро­же и с пере­сад­кой. День катит­ся с ком­ком в гор­ле, с поте­рей аппе­ти­та, с раз­дра­же­ни­ем в голо­се и дро­жью в руках. К сча­стью, Мите всё вре­мя что‑то нуж­но: то в туа­лет, то кон­фе­ту, то спать, то скуч­но.

…Мы мёрз­ли на трас­се в Щиграх, в ста мет­рах от авто­стан­ции. Оста­ва­лись послед­ние семь­де­сят кило­мет­ров до мамы. Вдруг я с ужа­сом поня­ла, что нику­да мы сего­дня не уедем. Шесть часов вече­ра, сумер­ки, суб­бо­та, чужой рай­центр. Пяти минут нам не хва­ти­ло, что­бы успеть на послед­ний рей­со­вый авто­бус. Пусто на доро­ге. В косо­бо­ком доми­ке авто­стан­ции гас­нут окна. «Мама, когда мы к бабуш­ке поедем?» — тере­бит за рукав, загля­ды­ва­ет в гла­за Митя. Я рас­суж­даю вслух о том, что в горо­де обя­за­тель­но долж­на быть гости­ни­ца. При­позд­нив­ша­я­ся лег­ко­вуш­ка, един­ствен­ная за послед­ний час, кача­ет фара­ми по голо­лё­ду. Я лезу под колё­са. Мы дол­го тря­сём­ся по кри­вой, пло­хо осве­щён­ной ули­це, води­тель уга­ды­ва­ет выбо­и­ны и про­стран­но нам сочув­ству­ет. Он выса­жи­ва­ет нас у подъ­ез­да врос­шей в неуб­ран­ный снег при­зе­ми­стой гости­ни­цы.

Но в кои веки в Щиг­ры при­е­хал высту­пать област­ной хор! Мест нет. В вести­бю­ле на сту­льях и узлах дрем­лют тор­гов­ки с база­ра, мужи­ки в нахло­бу­чен­ных шап­ках. Кто‑то сидит пря­мо на кафе­ле, под­сте­лив газе­ту. Две жен­щи­ны с толь­ко что реста­ври­ро­ван­ной кос­ме­ти­кой на лице — дежур­ная и адми­ни­стра­тор — щебе­чут за стой­кой на широ­ком диване. «С ребён­ком на одну ночь», — неожи­дан­но хрип­ло гово­рю я, непро­из­воль­но гля­дя на диван. «Гости­ни­ца пере­пол­не­на. Вы же види­те», — и даль­ше, им не до меня. Я сту­чусь в бли­жай­ший номер и, сты­дясь, про­шу стул для Мити. Навер­но, не умею про­сить. Сно­ва воз­вра­ща­юсь к стой­ке. «Пожа­луй­ста, поса­ди­те маль­чи­ка на диван, он очень устал». Митя тоже про­сит, мол­ча. Кра­си­вые жен­щи­ны, мест­ные льви­цы, брезг­ли­во мор­щат­ся: «Нель­зя». Я тащу Митю из вести­бю­ля на ули­цу, боясь рас­пла­кать­ся при них. «Стер­вы», — шеп­чу я и рыдаю в тем­но­те, уткнув­шись в Митин тулуп­чик. «Мамоч­ка, милень­кая, не плачь, — пуга­ет­ся сын, — я ещё не хочу спать. Не плачь, пожа­луй­ста! Мы будем ходить и не замёрз­нем», — он успо­ка­и­ва­ет меня по-​взрослому, мой малень­кий сын, выти­рая вареж­кой слё­зы.

Нам неку­да идти. Мож­но побить окна в гости­ни­це, и тогда нас забе­рут в мили­цию. Или в вытрез­ви­тель. Но, навер­ное, у меня не хва­тит денег на штраф, и вооб­ще, я нико­гда ниче­го не била, кро­ме чай­ных чашек.

Мы мед­лен­но бре­дём мимо глу­хих забо­ров и синих от теле­ви­зо­ров окон. Кажет­ся, где‑то в нача­ле ули­цы мы про­ез­жа­ли теле­граф — он дол­жен рабо­тать круг­ло­су­точ­но. Я пере­кла­ды­ваю сум­ку в дру­гую руку.

Нет на небе звёзд, осто­рож­ный мороз кра­дёт­ся по пятам. Тихо и рав­но­душ­но, буд­то нико­му в целом све­те мы не нуж­ны. Какое оди­но­че­ство раз­ли­то в этой серой, чужой зиме! Как некра­си­вы гряз­ные, смёрз­ши­е­ся, ледя­ные от нечи­стот дорож­ки, сизые колеи, урод­ли­вые, кри­вые кустар­ни­ки у низ­ких кали­ток! И я на мгно­ве­ние зову неве­до­мое, чудес­ное спа­се­ние, и тут же усты­жа­юсь сво­ей глу­пой меч­ты. «Ниче­го не боять­ся!» — раз­ве не это твер­ди­ли мы друг дру­гу на заин­де­ве­лой стан­ции Яро­слав­ской желез­ной доро­ги? Сколь­ко инея, све­же­сти, кра­со­ты и побе­ди­тель­но­сти было в моей жиз­ни и вдруг я рас­хлю­пи­лась в каких‑то Щиграх! Буд­то не сама вино­ва­та. Раз­ве две холё­ные тёт­ки на казён­ном диване все­гда и со все­ми такие рав­но­душ­ные?! Нам встре­ча­ют­ся те люди, кото­рых мы заслу­жи­ли. Или намно­го луч­ше — пото­му что мой люби­мый — отваж­нее кня­зя, кра­си­вее инея, силь­нее смер­ти. И вспо­ми­ная это, я совсем ниче­го не боюсь, а в небе месяц-​плуг режет низ­кие тучи и высе­и­ва­ет золо­тые зёр­на звёзд.

Засмот­рев­шись, я спо­ты­ка­юсь, и в то же мгно­ве­ние чув­ствую, как кто‑то под­хва­ты­ва­ет мою сум­ку. Не успев испу­гать­ся, я вижу рядом высо­ко­го, без шап­ки, слег­ка суту­ло­го муж­чи­ну, а поодаль ещё дво­их — кре­пы­ша в свет­лом пла­ще и коро­тыш­ку в спор­тив­ном обли­чии. От ком­па­нии веет небла­го­по­лу­чи­ем и стран­но­стью: одеж­да явна слу­чай­ная, без жен­ско­го гла­за, да и будут ли нор­маль­ные мужи­ки шлять­ся по ули­це в такое вре­мя!

— Помо­гу нести, — отры­ви­сто и власт­но гово­рит высо­кий, заби­рая сум­ку. Мы с Митей пыта­ем­ся при­стро­ить­ся к его широ­ко­му шагу.

— Маль­чиш­ку возь­ми, — бро­са­ет высо­кий кре­пы­шу. Митя охот­но лезет на руки.

— Куда? — это мне.

— На теле­граф.

Мы дви­жем­ся мол­ча и быст­ро. Толь­ко коро­тыш­ка в спор­тив­ных шта­нах с широ­ки­ми крас­ны­ми лам­па­са­ми курит, каш­ля­ет и что‑то глу­хо мычит.

— При­шли. Спа­си­бо, — бла­го­да­рю я у нео­но­вой вывес­ки. Но вся ком­па­ния вва­ли­ва­ет­ся вме­сте со мной. Я уса­жи­ваю Митю на ска­мей­ку, устра­и­ва­юсь сама. Наши неожи­дан­ные помощ­ни­ки шушу­ка­ют­ся у пустой пере­го­вор­ной стой­ки. Очень хочет­ся спать.

— Зака­зы­вать буде­те? — высо­кий сто­ит рядом и вни­ма­тель­но смот­рит на меня. На вид ему лет сорок, неглу­бо­кие мор­щи­ны, корот­кие воло­сы, его мож­но было бы назвать сим­па­тич­ным, если бы не цвет кожи — бледновато-​желтый, нездо­ро­вый, буд­то он всю свою жизнь про­си­дел в погре­бе. Я опус­каю гла­за и не могу ото­рвать взгля­да от его рук, густо изу­кра­шен­ных при­чуд­ли­вы­ми тату­и­ров­ка­ми.

— Мне неку­да зво­нить, — гово­рю я. И спо­кой­но рас­ска­зы­ваю про весь день с утра. Уста­лость рас­те­ка­ет­ся по телу, и я слы­шу свой голос отдель­но, и удив­ля­юсь его непо­хо­же­сти.

— Понят­но, — хму­рит­ся высо­кий. — Послу­шай, как тебя там?

— Аня, — шеве­лю я губа­ми.

— Аня, ты можешь пере­но­че­вать у меня. Там спо­кой­но. Живу один. Чисто. Здесь неда­ле­ко. Я уйду к зна­ко­мой.

— Не надо.

— Брось, — кри­во улы­ба­ет­ся он. — Не из-​за тебя, не думай. Пар­ниш­ку пожа­лей. Он‑то чем вино­ват?

Курт­ка у высо­ко­го рас­стёг­ну­та, и верх­няя пуго­ви­ца у рубаш­ки тоже, из-​под воро­та на шею пол­зёт синяя тату­и­ро­ван­ная змея. Мы встре­ча­ем­ся гла­за­ми, и вдруг я пони­маю, что для него очень важ­но, что­бы я ему пове­ри­ла и согла­си­лась.

Мы идём минут десять. На пер­вом эта­же длин­но­го барач­но­го зда­ния кро­хот­ная ком­нат­ка мет­ров в восемь. Теле­ви­зор, холо­диль­ник, две кро­ва­ти. В кухонь­ке топит­ся печ­ка, высо­кий дви­га­ет заслон­ку. Обе­ден­ный стол, два сту­ла. На стене висит ско­во­род­ка рядом с обна­жён­ной кален­дар­ной кра­сот­кой. «Пара­шу им поста…» — начи­на­ет было коро­тыш­ка, но осе­ка­ет­ся, уло­вив беше­ный взгляд высо­ко­го. «Хлеб в сто­ле. Мас­ло и кол­ба­са в холо­диль­ни­ке. Есть моло­ко. Ешь­те, пей­те. Гряз­ное вед­ро у две­рей. При­ду в шесть — пер­вый авто­бус в семь. Закры­вай­ся на два обо­ро­та. Ключ из две­ри не выни­май. Нико­му не откры­вай, пока не назо­вут тебе по име­ни. Ясно?»

Митя засы­па­ет сра­зу — наму­чил­ся. В тюле­вой зана­ве­соч­ке пута­ет­ся месяц. Окно совсем рядом. Я даю себе чест­ное сло­во не спать. Во-​первых, мне страш­но, во‑вторых, я боюсь уго­реть от печ­ки. «Не спать!» — при­ка­зы­ваю я себе и через секун­ду про­сы­па­юсь от осто­рож­но­го сту­ка: «Аня, открой. Утро».

На авто­стан­ции вокруг нас ваку­ум — похо­же, мест­ным хоро­шо извест­но «дур­ное обще­ство». Высо­кий, он же Сла­ва, он же вор-​рецидивист по клич­ке Князь, два меся­ца назад вер­нул­ся из заклю­че­ния. «Общий стаж — девят­на­дцать лет. Всё, завя­зы­ваю. Маши­ну куп­лю, женюсь!» Я немно­го опа­са­юсь за содер­жи­мое моей сум­ки, кото­рую несёт Вла­ди­мир Ива­но­вич Голов­ко, коро­тыш­ка пен­си­он­но­го воз­рас­та, ста­рый вор-​карманник. «Будь спок», — бор­мо­чет Голов­ко, читая тре­во­гу в моих гла­зах. Поодаль, засу­нув руки в кар­ма­ны мято­го пла­ща, топ­чет­ся кре­пыш — Комис­сар.

— Поче­му Комис­сар нико­гда не раз­го­ва­ри­ва­ет? — осто­рож­но спра­ши­ваю я у Вла­ди­ми­ра Ива­но­ви­ча. — Он… немой?

— Ха — ха — ха — ха! — хрип­ло зали­ва­ет­ся Голов­ко. — Ему Князь запре­тил рот откры­вать при вас. Он сло­ва без мата не может ска­зать.

— Чего так? — удив­ля­юсь я.

— А поле­жи семь раз в ЛТП, узна­ешь, — гор­дит­ся Голов­ко.

Сла­ва купил биле­ты и пря­ни­ки на доро­гу. Мы рас­ста­ём­ся луч­ши­ми дру­зья­ми. Комис­сар украд­кой ути­ра­ет­ся. Вла­ди­мир Ива­но­вич, вспом­нив про­ис­хож­де­ние (гово­рит, что из дво­рян), галант­но целу­ет мне руку.

— Может, теле­фон­чик оста­вишь? — взды­ха­ет он. — В гости когда зашли бы…

— Заткнись, — шипит Сла­ва. — Ну, давай, — мы уже в две­рях, — не забы­вай, лад­но?

Конеч­но, не забу­ду. Митя машет «дядям» в окно…

«Мама, — шеп­чу я, — мама!» — и осто­рож­но гла­жу её боль­шую, непри­выч­но белую, сте­риль­ную руку.

Дома теп­ло, натоп­ле­но, отта­я­ли окош­ки, вид­но гиб­кую ряби­ну в инее. Я при­бра­лась, настря­па­ла вкус­но­го, Митя тащит сан­ки по дво­ру, уса­див на них тер­пе­ли­во­го кота, отец гре­мит вёд­ра­ми у базов. Дома осо­бен­но уют­но — беду ото­гна­ли, и уже мень­ше пах­нет лекар­ства­ми, и лицо у мамы свет­лее, она откры­ва­ет гла­за, ясно смот­рит.

— Бульон надо при­нять, — руко­во­жу я, — режим!

Мама осто­рож­но при­под­ни­ма­ет­ся, я обкла­ды­ваю её подуш­ка­ми. Эх, хоро­ша была кури­ца Чер­нуш­ка! Души­стый бульон, прозрачно-​золотистый, целеб­ный.

— А в вой­ну, быва­ло, — вспо­ми­на­ет мама, — при­бе­жим к тёт­ке Арине — голод­но! Нас чет­ве­ро. Дядя Егор руга­ет­ся: «От чер­ти голод­ные!» Тёт­ке Арине нас жал­ко — род­ные пле­мян­ни­ки. Она его заба­ла­ки­вать, задаб­ри­вать. «Егор, а Егор! Возь­му я про­са, пой­ду воро­бьёв ловить!» Он толь­ко рукой мах­нёт. А сво­их детей у них не было… А тёт­ка Ари­на с вален­ком в кур­ник, про­са насы­пет, воро­бьи сле­тят­ся, она их лов­ко — малень­кая была, худень­кая — вален­ком накры­вать да ско­рей тряп­кой заты­ка­ет. Потом сидим, обби­ра­ем этих воро­бьёв, накла­дем пол­ный чугу­нок — как кар­тош­ки. И быст­ро они варют­ся на загнет­ке, и мы ели их, аж кости хрум­те­ли. Соли, конеч­но, не было. Домой при­бе­га­ем вече­ром, мама зовёт: «Ну, сидай­те вече­рять. Борщ есть». А мы кажем — мяса наелись. Воро­бьи­но­го.

И мы улы­ба­ем­ся вос­по­ми­на­ни­ям, далё­ким вре­ме­нам.

— Как ты живёшь, Аня? — неожи­дан­но спра­ши­ва­ет мама.

— Ниче­го живу, — взды­хаю я, — нет, прав­да, ниче­го. — И спе­шу её убе­дить: у меня сын, о кото­ром я меч­та­ла; жить есть где, нор­маль­но зара­ба­ты­ваю, всё хоро­шо, — и вижу, как увлаж­ня­ют­ся мами­ны гла­за. — Ну что ты, в самом деле, не вой­на же, — отшу­чи­ва­юсь.

Белая ночь, зим­няя, в круг­лых нетро­ну­тых бар­ха­нах, и сосед­ский сара­юш­ка гор­бит­ся вер­блю­дом, и тихо цве­тёт ряби­на чудо-​деревом, под­ни­мая живы­ми вет­ка­ми мороз­ный снег и напи­тан­ный золо­том, рас­пол­нев­ший месяц.

Я под­ни­маю голо­ву — и, Боже, какая звёзд­ность и какая лучи­стость! Кажет­ся мне, что и звёз­ды в инее, кру­жат­ся, дро­жат, скла­ды­ва­ют­ся в кар­ти­ну; и видит­ся, буд­то по бело­му пути ска­чет звёзд­ный князь, сереб­ри­стый, моло­дой, весё­лый веч­ный воин. Летит по небу, отпу­стив пово­дья, бьёт норо­ви­стый конь копы­том по Млеч­но­му Пути, высе­ка­ет сереб­ря­ные искры… И мно­же­ство несбы­точ­ных горь­ких звёзд катят­ся мне в ладо­ни…