Марина Павлова. Крылья, Господи, мне пришей

МАРИНА ПАВЛОВА (поэ­ти­че­ский псев­до­ним Маша Не)
Роди­лась на Колы­ме, дет­ство и юность про­ве­ла в Южной Яку­тии и на Север­ном Кав­ка­зе. Име­ет два выс­ших обра­зо­ва­ния. Автор кни­ги «Луна на верё­воч­ке», соав­тор аль­бо­ма сти­хо­жи­во­пи­си «Моты­лёк» (сов­мест­ный про­ект с худож­ни­ком Изей Шло­сбер­гом, Бал­ти­мор). Автор песен, теат­ра­ли­зо­ван­ных поста­но­вок, сце­на­рист. Пуб­ли­ко­ва­лась в кол­лек­тив­ных поэ­ти­че­ских сбор­ни­ках, аль­ма­на­хах и раз­лич­ных элек­трон­ных про­ек­тах. Живёт в Под­мос­ко­вье.

Сказание о дурочке

За семью гора­ми, в холод­ной гава­ни,
где вет­ра живут за ушами-​ставнями,
появи­лась тихой, смеш­ной, и малень­кой.
За какие подви­ги папу с мамень­кой
награ­ди­ли аисты сча­стьем луко­вым?
Улы­ба­лась дуроч­ка и агу­ка­ла.

Под подуш­ку книж­ки ноч­ные пря­та­ла,
и фона­рик сол­неч­ный. В лето пятое,
зна­мо от вет­рян­ки садо­вой, грип­па ли,
захво­ра­ла дуроч­ка эта риф­ма­ми.
Док­то­ри­ца зло по колен­кам тюка­ла.
Улы­ба­лась дуроч­ка и угу­ка­ла.

Дни лете­ли, ссо­ри­лись зимы с вёс­на­ми.
Под­рос­ли забо­ты, и ста­ли взрос­лы­ми.
Сказ­ки — ложь, и смерть — не игла Каще­е­ва.
Вью­га хоро­во­ди­ла на Кре­ще­ние.
Тихо, тихо маму зем­ля баю­ка­ла.
Под­вы­ва­ла дуроч­ка и аука­ла.

Каж­до­му по силам судь­бой отве­ше­но:
По коню — хомут, по сквор­цу — скво­ре­ши­на.
Жизнь в подол бла­жен­ной все­го отме­ри­ла:
горе­чи с любо­вью, без­ве­рья с верою…
Вырос сын. Буб­нит, порой, — бука букою.
И пой­ми в кого — в ответ, знай, угу­ка­ет?!

P.S.
Да, ещё немно­го, и ста­ну бабуш­кой,
враз при­шью к резин­ке смеш­ные вареж­ки.
Перей­ду на каши, кефир и пря­ни­ки.
Ста­ну без­за­бот­ной, смеш­ной и малень­кой,
чтоб шеп­тать­ся с книж­кой, котом и вну­ка­ми
на сво­ём наре­чии — на агу­ко­вом.

Человечье

«Чело­век чело­ве­ку — волхв,
Если к ночи не ста­нет вол­ком»
Т. Эш.

ото­грел в ладо­нях бы сам Сва­рог
память — вре­мя — бусин­ку — узе­лок,
раз­де­ляя явь на сво­их и даль­них,
чело­ве­ки весь свой над­мир­ный срок
пили бы кор­ня­ми грун­то­вый сок,
пони­мая, что без кор­ней — лишь кам­ни…
сказ­ка — ложь, ико­ту про­гнал испуг,
смерть вору­ет близ­ких, кла­дёт в сун­дук,
гово­рят не высле­дить, не постичь, но
под кача­нье зыб­ки, про­зрев к утру,
чело­век чело­ве­ку — гон­чар­ный круг
до послед­ней гор­сточ­ки чере­пич­ной…

* * *

Дрем­лет кот, и сажи чер­ней восток,
и свер­чок уже поте­рял шесток
/​перебрался про­сто побли­же к печке/​.
Опе­ряя кры­лья, рас­пра­вив пле­чи,
наби­рая сме­ло­сти в шепо­ток,
про­рас­та­ет, слов­но вес­ной росток,
про­сто­ду­шье тихое чело­ве­чье.

О звёздах

Ведь, если звез­ды зажи­га­ют — зна­чит — это кому-​нибудь нуж­но?
Зна­чит — кто-​то хочет, что­бы они были.
В. Мая­ков­ский

I
Каж­дый закат уголь­ком шипя­щим пада­ет в море.
Сам — курит труб­ку, и смот­рит в камин или в телек.
Зна­ешь, если тебя в этой жиз­ни хоть кто-​то пом­нит,
зна­чит — ты есть, и быть может, жив.
На самом деле: смысл все­го —
лишь связ­ка клю­чей от забы­тых ком­нат,
сла­ва — что ска­ра­бей, попав­ший в мор­ской ладан.
Зна­ешь, если тебя в этой жиз­ни кто-​нибудь пом­нит,
зна­чит — про­сы­пай­ся каж­дое утро.
Так надо.

II
Пла­кал­ся фонарь иве:
ярче, мол, луны све­тит,
всё рав­но о ней, глу­пой,
раз­ные поют пес­ни;
а ему, ну хоть трес­ни,
изве­дись стеклом-​лупой,
люди — дура­ки эти
не поют сти­хов ибо
мерк­нет кра­со­та све­та
под пла­фо­но­вым дон­цем.
Вслед про­хо­жим всем позд­ним
голо­сил фонарь-​плакса:
«Что там той Луны?! Кляк­са!
Тол­ку от неё — слё­зы…»

Самым ярким был солн­цем
мотыль­кам фонарь этот…

III
Пом­нишь, когда-​то вери­лось и каза­лось —
ночью всё мош­ки — пти­цы, и мир огро­мен?
На пара­пе­те кры­ши, ещё не позд­ний
мает­ся талый вечер: «Мне скуч­но, Фауст!»
Выжив­шим чуда­кам зажи­га­ют звёз­ды, те, что ушли когда-​то.
Смот­ри и помни.

О счастье

Сквозь вокзалы-​реки, речи, «тыщи». Каж­дый ли оста­нет­ся собой?
Цело­вал соба­ку в мор­ду нищий — щуп­лый, седо­гри­вый, и сле­пой.
Был дово­лен при­вок­заль­ный Рот­шильд,
пря­ча в гряз­ный носо­вой пла­ток
пуго­ви­цу,
лен­точ­ку из про­швы,
да бати­ста яркий лос­ку­ток.

А на верб­ный звон, сжи­мая в пясти тонень­кий, дро­жа­щий крас­но­тал:
«Сча­стье, чело­ве­ки, вот вам — сча­стье…» — хрип­ло, и над­лом­ле­но шеп­тал.
Слов­но не давая опас­ку­деть, он кри­чал, сквозь чело­ве­чий лес:
«Всем вам сча­стье, сча­стье будет, люди!». И бла­жен­но кла­нял­ся окрест.

И, когда на купо­ле небес­ном рас­пус­кал­ся звёзд­ный девя­сил,
он на ощупь в тём­ном пере­ле­с­ке новую все­лен­ную лепил,
при­прав­ляя дело Сло­вом рез­вым.
Мно­го ль нуж­но?
Да все­го чуток:
пуго­ви­ца,
лен­точ­ки обре­зок,
да бати­ста яркий лос­ку­ток…

Андел

«Что уто­нет, то, поди, не сго­рит?
Да, игол­ку про­ще най­ти в золе… —
баб­ка Нюр­ка шепо­том гово­рит, —
Люди — божьи анде­лы на зем­ле!
Не копи, ска­ред­ни­чай — всё одно:
жисть — костёр, кочёв­ка невда­ле­ке.
Будь про­стым, широ­ким.
Доб­ро — оно посиль­ней чем,
денюш­ка в гамон­ке.
Не счи­тай оби­ды — напрас­ный труд.
Зажи­вут, как пры­щи­ки до вен­ца.
Что гре­хи? И мухи к наво­зу льнут.
Чело­ве­че — ты.
Отрух­нись в сен­цах.
Я б ещё доба­ви­ла в Богов след:
не замай,
не жад­ни­чай,
не кал­дырь!»
Баб­ки нет уж боль­ше десят­ка лет,
но при­хо­дит ночью,
поёт псал­тырь.
С нами прав­да?
А может быть Босх, и Бах?
Обе­реж­ный круг, навес­ной замок?
Тихо «андел божий» ску­лит в сен­цах —
цело­валь­ник,
висель­ник,
ско­мо­рох.

Семь небес по Верберу

Первое небо

Нити нет, обо­рва­лась, печаль, лети
коло­ко­ла гулом… Гули-​гули,
голу­би мои, мои мол­чаль­ни­ки,
выдо­хом под обла­ко вспорх­ну­ли…

Второе небо

Небо вто­рое — неброс­кое,
плё­са­ми рвёт­ся полос­ка­ми ночи и дня…
Не поми­най­те в молит­ве меня,
лихом не поми­най­те, и хва­тит…
В неба рас­пи­сан­ный батик
дви­жет­ся пле­мя голов
свет­лых, чудны́х, огол­те­лых…
Тело остав­ле­но при­зна­кам дня,
вы не ищи­те меня…
уле­те­ла…

Третье небо

Бабуш­ка, как ты? В подо­ле пше­ни­ца,
ноги босые, косын­ка в цве­то­чек…
Мает­ся сно­ва земля-рожени́ца,
ночь-​повитуха уста­ло хло­по­чет.
Бабуш­ка, где ты? От края до края
звёзд­ная, пыль­ная, тыль­ная пустошь.
Все мы когда-​то… и вдруг уми­ра­ем,
мне посмот­реть бы…
Руку отпу­стишь?

Четвёртое небо

То ли види­мость, то ли край­ность,
то ли без­дна под твер­дью вод,
этот край — золо­чё­ный рай, но
мне, навер­но, не подой­дёт…
То ли сует­ность, то ли воль­ность,
то ли шра­мы тво­их лучей,
может, вспом­ню опять про боль, но
кры­лья, Гос­по­ди, мне при­шей…

Пятое небо

Падаю без огляд­ки,
слиш­ком высок порог,
щип­лют босые пят­ки,
угли зем­ных дорог.
Щурит­ся Фауст сле­по,
пле­щет луна в гор­сти.
Сколь­ко кру­гов по небу —
не сосчи­тать… про­сти…

Шестое небо

Что­бы объ­ять необъ­ят­ное,
стань на краю без­дны и рас­пах­ни руки.
Что­бы понять непо­нят­ное,
шире открой серд­це, если ещё дышишь.
Что­бы про­стить себя,
про­сто при­ми всё — всё, что дано свы­ше.
Про­сто про­сти любя,
стань на краю без­дны и рас­пах­ни руки.

Седьмое небо

Палец к губам души —
ямоч­ка над губой.
Вот и рож­дён. Дыши.
Ангел уже с тобой…

* * *

боси­ком по краю кры­ши,
ходит вре­мя голуб­ком,
где моро­же­ные виш­ни
сты­нут сахар­ным пес­ком
при­по­ро­шен­ные сне­гом.
кто-​то тихо в зем­лю врос,
чей-​то шаг остал­ся в небе,
и рас­сы­пал­ся в мороз…
ветер флю­ге­ром про­ни­зан,
насту­па­ет вре­мя­лёт,
а у само­го кар­ни­за
ангел семеч­ки гры­зёт…