Виктор Богданов. Немота дней

ВИКТОР БОГДАНОВ
Поэт, про­за­ик, эссе­ист, пуб­ли­цист, кри­тик, редак­тор. Родил­ся в Омске в 1972 году. Пишет и печа­та­ет­ся с 1988 года. Пуб­ли­ко­вал­ся во мно­гих лите­ра­тур­ных газе­тах, жур­на­лах, аль­ма­на­хах и анто­ло­ги­ях Рос­сии. Участ­ник, дипло­мант, лау­ре­ат, член. Живёт в Омске.

Немота дней

Повесть о Матери

Долго длил­ся день. Потом были сумер­ки и мед­лен­но убы­вал свет. Жёл­тые тягу­чие сумер­ки… Вечер пах дымом, тра­вой и палы­ми ябло­ка­ми — близ­кий, груст­ный и тёп­лый. Вечер мол­чал — и всё было род­ным и понят­ным все­му.

Ник думал о том, как хоро­шо и труд­но мол­чать. Он учил­ся любить мол­ча, и это было как сча­стье… Его оди­но­че­ство насе­ля­ли немые смут­ные оби­та­те­ли: пере­пол­нен­ная чаша — его оди­но­че­ство…

Он попро­бо­вал вспом­нить мать — и ему захо­те­лось уснуть. Тогда он зажёг спич­ку, и её огонь на мгно­ве­ние стал свет­лей осталь­но­го мира. Ник забыл­ся, преж­де чем дере­во погас­ло в его руке.

Ночью ему при­сни­лось всё это сно­ва.

Так эти дни и про­дол­жа­лись в снах, а может быть, сны пред­ше­ство­ва­ли дням. А Ник всё смот­рел в жёл­тую пусто­ту про­стран­ства и видел дру­гое…

Ино­гда он ухо­дил в без­молв­ные сквоз­ные рощи и дол­го сколь­зил оди­но­кой тенью в их сол­неч­ном влаж­ном покое. Души­стые и тяжё­лые зем­ные пло­ды соби­рал он там. Они были зача­ты ран­ним лас­ко­вым све­том веч­но­сти, но Ник всё рав­но дол­жен был взять их себе.

Осен­ний лес был во всём сопри­ча­стен ему. Сми­рен­ная тихая скорбь про­ни­зы­ва­ла каж­дый лист и каж­дую вет­ку. И Ник улы­бал­ся тому, что при­ро­да похо­жа на него, что ей хоро­шо, спо­кой­но и веч­но наедине с собой.

Теперь он не чув­ство­вал это погру­жён­ное в себя миро­зда­нье чужим: его душа сов­па­ла с душою про­стран­ства, и где-​то рядом была его мать. Но Ник хотел, что­бы она была ещё бли­же.

Ник наде­ял­ся, что мать вер­нёт­ся, если он будет пом­нить о ней. И он так мучи­тель­но вспо­ми­нал, что каза­лось: мяг­кий свет осе­ни, сгу­стив­шись, явит ему её…

Но мате­ри не было, и Ник не знал, как её най­ти.

Не вне­зап­но овла­де­ла им глу­хо­та: жизнь дол­го и осто­рож­но гото­ви­ла его к ней — и она ста­ла почти желан­ной, и он под­чи­нил­ся ей, как хра­ни­те­лю про­шло­го…

Ник думал, что глу­хо­та про­изо­шла в нём отто­го, что почему-​то никто не слы­шал его нико­гда — и он сам сде­лал­ся глу­хим и мол­ча­щим.

Ред­ко Ник стра­дал от мол­ча­ния: было хоро­шо ему мол­чать с бес­слов­ны­ми жите­ля­ми его оди­но­че­ства. И он мол­чал с ними, пото­му что любил их — своё оди­но­че­ство, про­шлое… Было свет­ло и свя­то любить мол­ча. Было немно­го боль­но: никто не отзы­вал­ся ему даже мол­ча­ни­ем.

Но ведь люб­ви невоз­мож­но отве­тить: мож­но лишь при­лас­кать её слу­чай­ным, неча­ян­ным при­кос­но­ве­ни­ем.

Он не знал, где его мать, не знал, есть ли она у него. Может быть, она была — конеч­но, была когда-​то. Но Ник не нахо­дил под­твер­жде­ний тому, что мать сохра­ни­лась для него и когда-​­нибудь он обре­тёт её сно­ва…

Он поте­рял её рано: в том, по-​настоящему пустын­ном и оди­но­ком оди­но­че­стве — окру­жён­ный веща­ми, явле­ни­я­ми и людь­ми, кото­рые ещё не вошли в него, не созда­ли его, Ника. Навер­ное, мать сама поки­ну­ла его тогда — что­бы он впу­стил в себя всё это, и, остав­шись в новом — пере­пол­нен­ном тем, что он успел полю­бить, — сирот­стве, впер­вые испы­тал в ней нуж­ду. И теперь он дол­жен подать мате­ри знак — и она вер­нёт­ся к нему, и будет с ним все­гда.

Но Ник не мог при­ду­мать, как сооб­щить мате­ри о себе. Он толь­ко ждал её жад­но, чув­ствуя, что она где-​то рядом — в сосед­ней ком­на­те, за сте­ной.

Ночью Ник при­шёл в город.

На свер­ка­ю­щих пустын­ных про­спек­тах было све­жо и неуют­но — и оди­но­ко­му чело­ве­ку чуди­лось, что из тём­ных окон на его малень­кую фигур­ку, обли­тую жёл­тым фонар­ным све­том, смот­рят чьи-​то злые и хит­рые гла­за.

Ник боял­ся горо­да: ему каза­лось, что город зна­ет его беду и сме­ёт­ся над ним, и гото­вит ему ещё какую-​то новую боль. И даже ночью Нику было стыд­но за себя перед горо­дом — точ­но он был жал­ким, опас­ным и непри­лич­ным пред­ме­том, неза­кон­но попав­шим в него. И, про­хо­дя через город, Ник стре­мил­ся укрыть­ся во мра­ке и тес­но­те мел­ких уло­чек — что­бы остать­ся неза­ме­чен­ным и нико­му не повре­дить сво­им уны­лым отчуж­дён­ным суще­ство­ва­ни­ем…

Он подо­шёл к сво­е­му дому и дол­го сто­ял во дво­ре, при­жав­шись для отды­ха к шер­ша­во­му телу мёрт­во­го клё­на. Ему не хоте­лось в пустое жильё одно­му… Что-​то дав­нее, при­зрач­ное, щемяще-​­хорошее ста­ло вспо­ми­нать­ся и мяг­ко, но неодо­ли­мо потя­ну­ло в дру­гую сто­ро­ну. И он под­чи­нил­ся это­му — покор­но, не заду­мы­ва­ясь…

Он поспеш­но мино­вал несколь­ко осве­щён­ных пере­крёст­ков цен­тра и пошёл длин­ной, пря­мой и тихой даже днём ули­цей вверх — в тем­но­ту и глушь ста­рых дере­вян­ных квар­та­лов. Свет горо­да остал­ся у него за спи­ной, а потом и совсем про­пал, и впе­ре­ди было теперь огром­ное звёзд­ное небо, и ули­ца поды­ма­лась к нему чёр­ным путём, поблёс­ки­ва­ю­щим трам­вай­ны­ми рель­са­ми…

Ник дол­го шёл, не думая ни о чём… Потом он свер­нул в пере­улок, как вор, про­крал­ся мимо низ­ких неров­ных забо­ров и замер у ста­рой избы, в туск­лом сия­ньи ноч­но­го неба казав­шей­ся малень­кой кар­тон­ной игруш­кой. Чёт­кая густая тень дома при­чуд­ли­вым кли­ном рас­се­ка­ла про­улок, его окна были закры­ты став­ня­ми, и в щели не скво­зи­ло ни еди­но­го луча све­та. В доме спа­ли. Никто не ждал его тут и не пом­нил о нём…

Ник роб­ко при­льнул к зазо­ру меж­ду став­ня­ми в край­нем окне, но всё рав­но уви­дел один лишь мрак. Ему захо­те­лось к людям, к печ­ке и что­бы ему отклик­ну­лись как-​то — и он неча­ян­но стук­нул кула­ком в ста­вень и тут же отпря­нул назад в испу­ге. Но его не услы­ша­ли.

Он ещё посто­ял рядом с домом — один в сумра­ке осен­ней ночи. Ему было труд­но сра­зу рас­стать­ся с ним — как с близ­ким чело­ве­ком, от кото­ро­го не можешь отвык­нуть. Дом был доб­рый. Дав­но они пом­ни­ли с ним друг дру­га…

Ник сто­ял и улы­бал­ся про себя чему-​то хоро­ше­му, свет­ло­му… Навер­но, он при­ду­мал себе хоро­шее в про­шлом, а может, оно и вправ­ду было у него когда-​то… Ник не знал, зачем он при­шёл сюда. Может быть, ему про­сто было неку­да боль­ше прий­ти, а может, он вез­де искал свою мать.

Он вздох­нул и пошёл обрат­но.

По доро­ге ему встре­ти­лось ещё несколь­ко зна­ко­мых окон в домах. Одно из них све­ти­лось через зана­вес­ку блед­ным оран­же­вым све­том. Ник хотел бро­сить в окно какой-​­нибудь мел­кий пред­мет, что­бы, зата­ив­шись в ночи, уви­деть полу­за­бы­тое лицо люби­мо­го чело­ве­ка, но не решил­ся и побрёл мимо, гру­стя и сты­дясь сво­ей сла­бо­сти. Ему каза­лось, что кто-​то сле­дит за ним и всё про него зна­ет — и сме­ёт­ся, сме­ёт­ся…

Ночь кон­ча­лась — Ник чув­ство­вал это: воз­дух посы­рел и звёзд на небе ста­ло как буд­то мень­ше. Он уже при­бли­жал­ся к цен­тру, но огни цен­тра были ещё по-​прежнему ярки, а здесь, на ста­рой ули­це, не дела­лось свет­лее ни от этих огней, ни от позд­них утрен­них суме­рек осе­ни.

В пло­хой одеж­де Ник озяб посре­ди остыв­шей при­ро­ды и думал о том, как он вер­нёт­ся сей­час в своё жильё и уснёт, когда слу­чай­но заме­тил на дру­гой сто­роне ули­цы стран­ное белое пят­но и свер­нул к нему — не от любо­пыт­ства, а пото­му, что наде­ял­ся най­ти для сво­ей бед­но­сти какую-​­нибудь вне­зап­ную — поте­рян­ную или бро­шен­ную людь­ми — поль­зу.

Он подо­шёл к тому месту и нагнул­ся.

На тро­туа­ре лежа­ла кук­ла… Она была такая боль­шая, что сна­ча­ла Ник при­нял её за мёрт­во­го ребён­ка и вздрог­нул, при­ка­са­ясь к ней рукой… Её спо­кой­ное личи­ко с при­кры­ты­ми пуши­сты­ми рес­ни­ца­ми гла­за­ми, лёг­кие сан­да­ли­ки и корот­кое пла­тьи­це выгля­де­ли так мило, буд­то она спа­ла в тёп­лой домаш­ней кро­ват­ке, при­лас­кан­ная чьей-​то доб­рой забо­той, а не валя­лась одна на пыль­ном тро­туа­ре, как мусор. Кук­ла была новая и, навер­ное, доро­гая, и было непо­нят­но, поче­му её оста­ви­ли здесь. В пред­рас­свет­ной мгле она вся све­ти­лась стран­ным медо­вым све­том — как фонарь, как туск­лое ноч­ное солн­це…

Ник неуме­ло взял её в руки и поста­вил перед собой, под­дер­жи­вая, что­бы она не упа­ла. Кук­ла ока­за­лась выше его колен, и даже пла­тье на ней ещё нигде не испач­ка­лось. Ник при­сел на кор­точ­ки, и его гла­за при­шлись про­тив глаз кук­лы — она теперь откры­ла их и смот­ре­ла на Ника довер­чи­во и печаль­но… Нику захо­те­лось что-​нибудь у неё спро­сить — и он рас­те­рял­ся. Тогда он стре­ми­тель­но под­хва­тил её и быст­ро пошёл даль­ше, что­бы поско­рее дой­ти домой. Он боял­ся, что ему поме­ша­ют, отни­мут её — пото­му что уже успел почув­ство­вать её сво­ей…

Он почти бежал, по самой сере­дине ули­цы, по трам­вай­ным путям, и часто огля­ды­вал­ся — что­бы ника­кой чужой и гру­бый чело­век не настиг его врас­плох. Он вдруг уви­дел в себе неяс­ное хруп­кое буду­щее, при­над­ле­жа­щее толь­ко ему, и захо­тел сбе­речь его и осу­ще­ствить…

Ста­ло холод­но, а влаж­ный воз­дух сгу­стил­ся в туман, и от это­го было ещё тем­нее, чем рань­ше. Всё было так пустын­но и недвиж­но вокруг, что Ник пред­став­лял, какая сей­час тиши­на и как гул­ко отда­ют­ся его шаги в глу­бине дере­вян­ных квар­та­лов. И ему каза­лось, что они совсем одни посре­ди немо­го, ока­ме­нев­ше­го, сту­дё­но­го мира… А кук­ла пах­ла ули­цей, вок­за­лом, чужи­ми людь­ми, и Ник покреп­че при­жал её к себе…

Они под­хо­ди­ли к цен­тру, и Ник радо­вал­ся, что ско­ро они будут в надёж­ном тёп­лом месте его жилья… И тут он почув­ство­вал, что ему смот­рят в спи­ну.

Он рез­ко обер­нул­ся и уви­дел вда­ле­ке мутно-​­жёлтые гла­за трам­вая, про­би­вав­ше­го­ся к нему сквозь туман, — и ему ста­ло страш­но, он оце­пе­нел и ниче­го не мог поде­лать с собой. А трам­вай при­бли­жал­ся — и Нику чуди­лось, что трам­вай несёт­ся с огром­ной ско­ро­стью, пада­ет на него из серой пеле­ны про­стран­ства и уже слы­шен оглу­ши­тель­ный лязг его желез­но­го тела, кото­рое через мгно­ве­нье раз­да­вит, уни­что­жит, погло­тит Ника… Это был его дав­ниш­ний, бес­ко­неч­но повто­ряв­ший­ся кош­мар, сон. Но теперь всё про­ис­хо­ди­ло наяву… Ник понял, что дол­жен спа­сти неиз­вест­ное буду­щее, надеж­ду на кото­рое он сно­ва обрёл, и изо всех сил побе­жал прочь — по путям, в сто­ро­ну сво­е­го дома.

Но трам­вай всё рав­но насти­гал его быст­ро. Навер­но, трам­вай­щи­це про­сто нра­ви­лось в эту без­люд­ную пору гнать вагон без оста­но­вок — и трам­вай дей­стви­тель­но летел впе­рёд с необы­чай­ной ско­ро­стью. Ник же думал, что трам­вай гонит­ся за ним — что­бы убить его и его буду­щее, рас­ка­тать их по рель­сам и помчать­ся даль­ше — за новой жерт­вой… А ему ведь надо уви­деть­ся с мате­рью — когда-​­нибудь уви­деть­ся…

На бегу он как мог спря­тал кук­лу под полой одеж­ды. Он уже зады­хал­ся, и в гла­зах у него тем­не­ло. Он почув­ство­вал, что трам­вай совсем близ­ко, и сно­ва судо­рож­но обер­нул­ся.

Фары, слив­ши­е­ся на корот­ком рас­сто­я­ньи в еди­ный мощ­ный пук све­та, осле­пи­ли его, но он успел раз­ли­чить иска­жён­ное лицо трам­вай­щи­цы и глу­бо­ко вдох­нуть запах гари от элек­три­че­ских искр, высе­ка­е­мых на сты­ках колё­са­ми, и в послед­нее мгно­ве­нье отпрыг­нул в сто­ро­ну и, спо­ткнув­шись, поле­тел на асфальт…

Ник при­под­нял­ся, сел посре­ди ули­цы, дер­жа кук­лу в объ­я­тьях, и запла­кал. Трам­вая уже почти не было вид­но, но зем­ля ещё гуде­ла тяжё­лым эхом его дви­же­ния…

Потом он кое-​как встал и неуве­рен­но, изму­чен­ный, про­дол­жил свой путь, кото­рый начи­нал казать­ся ему бес­ко­неч­ным. Но он при­вык: он все­гда куда-​то шёл или кого-​то искал — и всё не мог нику­да дой­ти и нико­го отыс­кать.

А сей­час он про­сто хотел поско­рее домой. Но ему опять не повез­ло.

Вый­дя на пер­вый пере­крё­сток цен­тра и думая лишь о том, как бы скры­то пре­одо­леть про­стор­ное место, Ник заме­тил встреч­но­го чело­ве­ка. Но тот, на беду, заме­тил Ника рань­ше и направ­лял­ся пря­мо к нему.

Сна­ча­ла Ник хотел убе­жать от чело­ве­ка, как от трам­вая, но уви­дел, что он пьян, и решил его не боять­ся…

Про­хо­жий дошёл до него, и они оста­но­ви­лись. Чело­век рас­смот­рел Ника и начал гово­рить ему сло­ва, а Ник сто­ял и слу­шал, но не мог услы­шать, и толь­ко мол­ча кивал — что­бы быть веж­ли­вым к посто­рон­ней душе.

Чело­век пока­зал на кук­лу и сде­лал непри­лич­ный жест. Ник оби­дел­ся. Тогда чело­век хлоп­нул Ника по пле­чу и сно­ва заго­во­рил — и Ник дога­дал­ся, что он изви­ня­ет­ся за свой пья­ный разум, и тут же понял, про­стил его.

Про­хо­жий ещё что-​то тол­ко­вал Нику, но Ник не слы­шал, и тот нако­нец отча­ян­но мах­нул рукой и ото­шёл. Нику ста­ло жал­ко, что он не в силах ему помочь. Огор­чён­ный, он немно­го посто­ял, гля­дя, как чело­век ухо­дит от него в сумер­ки без­за­щит­ным пока­чи­ва­ю­щим­ся шагом — похо­жий на оди­но­кое дере­во в вет­ре­ную ненаст­ную пого­ду…

Потом он тоже поспеш­но пошёл сво­ей доро­гой. Уже выклю­чи­ли фона­ри, пото­му что све­та­ло, а Ник не хотел боль­ше ни с кем встре­чать­ся.

В неосве­щён­ном подъ­ез­де было пока тем­но, и он тороп­ли­во поды­мал­ся на свой этаж, боясь спо­ткнуть­ся на едва раз­ли­чи­мых сту­пе­нях. От вол­не­нья, уста­ло­сти и тем­но­ты он дол­го не мог открыть дверь. Лишь в кори­до­ре он облег­чён­но вздох­нул — точ­но про­щал­ся с какой-​то боль­шой бедой.

Прой­дя в ком­на­ту, он сел на диван и поло­жил кук­лу рядом. В ком­на­те, кро­ме дива­на, сто­ял в углу ста­рый шкаф с кни­га­ми и немно­ги­ми пред­ме­та­ми, остав­ши­ми­ся от преж­ней жиз­ни и теперь ненуж­ны­ми, да стул, зава­лен­ный раз­ным тря­пьём. И боль­ше ниче­го не было.

Ник сидел посре­ди груст­ной пусто­ты поме­ще­ния и думал, что ему нуж­но уснуть и зря не смот­реть на свет чужо­го дня. Он ото­дви­нул кук­лу, пыта­ясь улечь­ся, но вдруг почув­ство­вал, что дол­жен что-​то ска­зать ей — и оро­бел, слов­но впер­вые хотел при­знать­ся в люб­ви…

Он устро­ил кук­лу воз­ле себя, укрыл малень­ким вытер­тым оде­я­лом и, под­пе­рев голо­ву рукой, дол­го рас­смат­ри­вал её. Нику было при­ят­но, что хоть она и лежит сама по себе и в нём не нуж­да­ет­ся, а он всё рав­но может сколь­ко угод­но смот­реть на неё не стес­ня­ясь — и никто не поме­ша­ет ему, и никто нико­гда не узна­ет об этом… И, гля­дя на кук­лу, он вспо­ми­нал далё­ко­го люби­мо­го чело­ве­ка, рядом с кото­рым так же про­вёл мно­го счаст­ли­вых, невоз­вра­ти­мых уже часов… Ник поду­мал, что если он будет очень силь­но любить кук­лу, уха­жи­вать за ней и беречь её, она неза­мет­но пре­вра­тит­ся в тихо­го пре­крас­но­го ребён­ка. И, погру­жён­ный в меч­ту о воз­мож­но­сти свет­лым уси­ли­ем создать из пустой игруш­ки хруп­кую жизнь, Ник уснул, забрав эту надеж­ду в свой сон — что­бы там она зара­нее сде­ла­лась прав­дой…

Ник спал и видел боль­шое туман­ное про­стран­ство, насе­лён­ное чут­ки­ми суще­ства­ми. Во сне он обнял кук­лу, как род­но­го чело­ве­ка, с кото­рым мож­но согреть­ся и спать счаст­ли­вее…

Когда он проснул­ся, в ком­на­те опять было сумрач­но, пото­му что день про­шёл без него. От дол­гой непо­движ­но­сти во сне ему ста­ло холод­но, и он тут же почув­ство­вал, что в ком­на­ту от окна про­ни­ка­ет поры­ви­стый осен­ний ветер. Он отыс­кал на сту­ле какую-​то тряп­ку и начал заты­кать щели. Но в жилье про­дол­жа­ло скво­зить.

Ник вздох­нул, вклю­чил плит­ку и бро­сил в ков­шик со ста­рой водой горсть шипов­ни­ка. Потом он сидел в полу­тьме и мед­лен­но пил кипя­ток с полез­ным при­род­ным соста­вом, что­бы под­дер­жать в себе жизнь и свет неяс­ной надеж­ды. Через выли­няв­шую от стир­ки зана­вес­ку к нему дохо­дил рас­се­ян­ный блеск улич­ных фона­рей…

Он дол­го думал, как ему забо­тить­ся о кук­ле и как любить её, что­бы свер­ши­лось чудо и она бы ста­ла кро­хот­ным чело­ве­ком, довер­чи­вым к тому, кто одной сво­ей любо­вью сотво­рил его из тём­ной пусто­ты.

Ниче­го не при­ду­мав, Ник рас­стро­ил­ся и захо­дил по ком­на­те. Он чув­ство­вал в себе любовь и наде­ял­ся, что в кук­ле тоже воз­ник­нет подоб­ная чудес­ная сила — ведь для себя Нику слиш­ком мно­го этой люб­ви, и она обя­за­тель­но пере­льёт­ся в пустую сер­деч­ную нишу кук­лы…

Долго дли­лось ненуж­ное уны­лое вре­мя, не напол­няв­ше­е­ся ничем. Ник по-​прежнему про­сы­пал­ся в сумра­ке хму­рых вече­ров и засы­пал перед тягу­чи­ми рас­све­та­ми осе­ни, а дни оста­ва­лись без него — как буд­то его уже не было в мире… От малой подвиж­но­сти и скуд­ной пищи ему было зяб­ко, и в каком-​то неодо­ли­мом оце­пе­не­нии он сидел на диване и без­дум­но смот­рел на золотисто-​­голубое сия­ние фона­рей, про­ни­кав­шее в ком­на­ту. Ино­гда ему каза­лось, что он слы­шит, как в кухне капа­ет из кра­на вода или позд­ний чело­век, воз­вра­ща­ясь домой, топа­ет по лест­ни­це в подъ­ез­де… Всё же он нехо­тя вста­вал, зава­ри­вал чай и раз­ма­чи­вал в нём суха­ри — что­бы не хру­стеть ими, не нару­шать тиши­ну жилья, кото­рой он не слы­шал, не при­вле­кать ничей слух к убе­жи­щу сво­ей уеди­нён­ной жиз­ни, — и мед­лен­но ел, что­бы чем-​то занять­ся…

Теперь ему опять было скуч­но. Кук­ла не под­да­лась его люб­ви, но Ник уже знал, что и любовь-​то эта про­изо­шла в нём от дол­гой ску­ки и пусто­ты — вза­мен им, а не воз­ник­ла сама по себе, неча­ян­но. И такая любовь, как бы мно­го её ни было, сама нуж­да­лась в люб­ви, заклю­чён­ной в дру­гом суще­стве. Но нико­го не было рядом с Ником, и его любовь сла­бе­ла и сно­ва обра­ща­лась в скуч­ную пусто­ту, и Ник боял­ся, что ско­ро с ним слу­чит­ся что-​то непо­пра­ви­мое, жут­кое, в чём он будет пови­нен сам — ведь он не нашёл рост­ка, кото­рый, как дождя, ожи­дал бы его люб­ви…

И кук­ла начи­на­ла мешать ему. Теперь, когда он при­сталь­но и подол­гу смот­рел на неё, ему каза­лось, что он видит на ней бес­чис­лен­ные отпе­чат­ки чужих паль­цев, дер­жав­ших её, и чув­ству­ет чужие мерз­кие запа­хи, исхо­дя­щие от её волос и одеж­ды… Не зря он даже не при­ду­мал ей име­ни… Кук­ла — дитя огром­но­го хит­ро­го горо­да, так же, как этот город, сме­я­лась над ним, сме­я­лась…

Одна­жды он взял её с дива­на, бро­сил на стул и зава­лил тря­пьём. И ему смут­но пред­ста­ви­лось что-​то горь­кое и неиз­беж­ное, уго­то­ван­ное ему впе­ре­ди…

Мать была дале­ко — так дале­ко, слов­но он при­ду­мал её. Мать не мог­ла его най­ти, не мог­ла вер­нуть­ся к нему — он сам дол­жен был при­бли­зить­ся к мате­ри…

Глу­бо­кой ночью в нём про­сы­па­лась жуть: он чув­ство­вал себя зашед­шим в серд­це­ви­ну огром­ной, холод­ной и тём­ной пусты­ни, заму­ро­ван­ным в каком-​то отда­лён­ней­шем зако­ул­ке все­лен­ной, отку­да уже нико­гда не выбрать­ся и куда никто нико­гда не при­дёт…

Как-​то нуж­но было ему спа­сать­ся от этой жути.

Он открыл шкаф и, за бес­по­ря­доч­но лежав­ши­ми веща­ми и кни­га­ми, на ощупь нашёл бутыл­ку. Тороп­ли­во рас­пе­ча­тал её и налил пол­ный ста­кан. От ядо­ви­то­го запа­ха его пере­дёр­ну­ло, и он дол­го сто­ял в глу­хом полу­мра­ке ком­на­ты, не реша­ясь выпить… Нако­нец он глу­бо­ко вдох­нул, обхва­тил губа­ми стек­ло, но его ста­ло тош­нить, он задер­жи­вал жид­кость во рту, давил­ся, про­ли­вал на себя и с тру­дом сде­лал несколь­ко глот­ков… Ско­ро ему полег­ча­ло и захо­те­лось к мате­ри, к каким-​то при­зрач­ным люби­мым суще­ствам, и, что­бы быст­рей обре­сти их, Ник сно­ва напол­нил ста­кан до кра­ёв и теперь уже мигом осу­шил его… Он чув­ство­вал, что посте­пен­но пусто­та и страх пре­вра­ща­ют­ся в нём в бур­ля­щие свет­лые вос­по­ми­на­ния и фан­та­зии и ему нуж­но лишь немно­го потер­петь — и они будут живы­ми, веч­ны­ми… Ник маши­наль­но потя­нул­ся к бутыл­ке и допил её пря­мо из гор­лыш­ка… Теперь у него была мать — так ост­ро начи­нал он чув­ство­вать и любить её… Мать рож­да­лась в нём, как его соб­ствен­ный ребё­нок, но пока она была ещё кро­хот­ной и неяс­ной, и ему при­хо­ди­лось съё­жи­вать­ся и туск­неть — что­бы мать мог­ла рас­ти, урав­ни­вать­ся с ним, а потом — стать боль­ше него, объ­ять и запол­нить собою всё… Он лёг. Всё кру­жи­лось и пута­лось в нём — так быст­ро бежал он к мате­ри, такая огром­ная и близ­кая уже была она для него… Сей­час он про­тя­нет к ней руки, сей­час что-​то обо­рвёт­ся в нём — и он ока­жет­ся пес­чин­кой род­но­го пуль­си­ру­ю­ще­го теп­ла…

Вече­ром к нему при­шла мать. Сна­ча­ла Ник испу­гал­ся при­сут­ствия живо­го чело­ве­ка, но потом понял, что это мать, и чуть не запла­кал — отто­го, что она всё-​таки была у него…

Дом ещё не топи­ли, и Ник про­стыл. Мать заме­ти­ла это, выну­ла из сво­е­го меш­ка дет­ские шер­стя­ные носоч­ки, сбе­ре­жён­ные ею на память, и без­дум­но про­тя­ну­ла их Нику. Кро­хот­ные, они даже не закры­ли его ладонь, и он удив­лён­но смот­рел на них, не умея пред­ста­вить, что и впрямь носил их когда-​то… Он отдал их обрат­но, и мать сму­ти­лась, вспом­нив, что сын дав­но уже вырос и эти носоч­ки нуж­ны теперь толь­ко ей одной…

Им ста­ло нелов­ко — как буд­то они слу­чай­но заго­во­ри­ли о том, о чём нико­гда не надо гово­рить, и мать нача­ла суе­тить­ся по хозяй­ству… Ник заду­мал­ся и уви­дел её, когда она появи­лась в ком­на­те с вед­ром и тряп­кой. Мать хоте­ла зажечь свет, пото­му что было уже тем­но, но Ник запро­те­сто­вал, и она поня­ла его, зная, что сын любит сумер­ки. Он подо­брал ноги на диван и смот­рел, как в полу­тьме мать на кор­точ­ках отмы­ва­ет углы… Нику ста­ло теп­ло внут­ри от мате­рин­ской забо­ты о нём, и он видел, какая мать кра­си­вая, свет­лая… Она была един­ствен­ная сей­час. Она была его мате­рью… А Ник казал­ся себе жал­ким и немощ­ным, каким-​то ничтож­ным по срав­не­нию с ней, и даже не отдель­ным само­сто­я­тель­ным суще­ством, а неко­ей частью мате­ри, достав­ля­ю­щей мате­ри бес­по­кой­ство — может быть, её чув­ством боли…

Пере­дви­гая стул, мать обна­ру­жи­ла кук­лу и вопро­си­тель­но погля­де­ла на Ника. Ник почув­ство­вал, что объ­яс­нять­ся ему непри­ят­но, и с доса­дой мах­нул рукой. Мать береж­но опра­ви­ла на игруш­ке пла­тье и при­сло­ни­ла её к стене… Потом она накор­ми­ла Ника кар­тош­кой и хле­бом и села рядом с ним на диван. Ник думал, что мать уста­ла и хочет спать — а мате­ри хоте­лось смот­реть на уснув­ше­го сына… Немно­го выждав, она всё-​таки лег­ла, остав­ляя место для Ника, но Ник про­дол­жал сидеть. Мать дол­го любо­ва­лась им из-​под при­кры­тых век… Потом она усну­ла. Ник заме­тил это не сра­зу. Он накрыл мать оде­я­лом, пере­сел на стул и про­си­дел воз­ле спя­щей почти до утра… Он думал, что ему нуж­но как-​то забо­тить­ся о ней, но ниче­го опре­де­лён­но­го пока не знал… Во сне мать ино­гда шеве­ли­ла губа­ми и вздра­ги­ва­ла, но не воро­ча­лась, а всё так же лежа­ла на спине. После еды Ника начи­на­ло сма­ри­вать рань­ше при­выч­но­го сро­ка, но он спо­хва­ты­вал­ся и сно­ва непо­движ­но сто­ро­жил мать… Бли­же к утру он заме­тил, что лицо у мате­ри опух­ло, а рот при­от­крыл­ся и из него выте­ка­ет слю­на. Ему не понра­ви­лось это, он отвер­нул­ся и уви­дел кук­лу… Ник подо­шёл к ней, потре­пал её жёст­кие локо­ны, и ему ста­ло чего-​то жаль — чего-​то забы­то­го им и уже невоз­мож­но­го для него… Тогда он лёг к мате­ри и стре­ми­тель­но упал в пёст­рую, подвиж­ную и зве­ня­щую пусто­ту…

Ник открыл гла­за и тут же вско­чил с дива­на — какая-​то чут­кая сила в одно мгно­ве­ние вытолк­ну­ла его из сна в непри­выч­ный, осле­пив­ший его, свет дня. И неда­ром: в ком­на­те не было ни мате­ри, ни кук­лы. Да и сама ком­на­та, то вне­зап­но напол­няв­ша­я­ся мяг­ким сол­неч­ным све­том, то вдруг слег­ка туск­нев­шая, когда мимо солн­ца про­но­си­лись низ­кие обла­ка, напо­ми­на­ла фонарь, кем-​то упор­но зажи­га­е­мый в пол­день и каж­дый раз гас­ну­щий от вет­ра, и пока­за­лась ему чужой, раз­рос­шей­ся и совсем опу­стев­шей… У Ника заби­лось серд­це, он испу­гал­ся, что и мать, и кук­ла, и ноч­ная ули­ца, по кото­рой он убе­гал от трам­вая, толь­ко при­сни­лись ему — и он опять один, не нуж­ный даже себе, посре­ди чужо­го посто­рон­не­го мира… Он сел на пол в углу, сжал­ся и дол­го сидел, не зная, как ему жить даль­ше… Потом он немно­го успо­ко­ил­ся, хму­ро посмот­рел вокруг и уви­дел мате­рин­ские вещи…

Мать вер­ну­лась и ста­ла сует­ли­во вытас­ки­вать и пока­зы­вать Нику про­дук­ты. Ник сто­ял и печаль­но смот­рел. Он понял, что мать, не спро­сив­шись, про­да­ла кук­лу. Она что-​то взвол­но­ван­но объ­яс­ня­ла, а Ник кивал, но не ста­рал­ся услы­шать её…

Потом мать сва­ри­ла густой сыт­ный суп, и они вкус­но поели. День быст­ро про­шёл у них в раз­ных житей­ских забо­тах, и, утом­лён­ные, они рано лег­ли и усну­ли…

Во сне Нику было неудоб­но, отто­го что он боял­ся толк­нуть или потес­нить мать, а мать часто про­сы­па­лась, что­бы попра­вить на нём оде­я­ло и ужать­ся побли­же к стен­ке… Потом Ник уснул креп­че, и ему при­сни­лись све­жая жёл­тая даль и лицо мате­ри… А мать так и спа­ла урыв­ка­ми — как буд­то она лишь недав­но роди­ла Ника и долж­на была за ним догля­ды­вать…

Ник почув­ство­вал, как мать роб­ко, но настой­чи­во будит его, и нехо­тя вер­нул­ся к ней из свет­лой глу­би­ны, в кото­рой она тоже толь­ко что была перед ним. Он уви­дел, что ещё совсем тем­но, а мать уже повя­за­ла пла­ток и при­нес­ла ему еду и чай… Поев, Ник заме­тил туго уло­жен­ный дорож­ный мешок. «Пой­дём, Ник», — потя­ну­ла его мать. Ник попра­вил на себе одеж­ду, заки­нул мешок на пле­чо и пошёл к две­рям…

На ули­це было холод­но и тихо, звёзд­ное небо пред­ве­ща­ло спо­кой­ный, про­ни­зан­ный мяг­ким солн­цем день, какие часто быва­ют осе­нью. Они дол­го шли по без­люд­но­му горо­ду, мать отста­ва­ла, и Нику при­хо­ди­лось сми­рять шаг, что­бы не уто­мить её в нача­ле неблиз­ко­го пути. Лишь несколь­ко машин про­мча­лось мимо этой глу­хой порой… Когда ста­ло све­тать, они уже мино­ва­ли город­скую окра­и­ну. На откры­том воз­вы­шен­ном месте было ещё холод­ней и подул вете­рок. Перед ними рас­ки­ну­лась огром­ная жёл­тая рав­ни­на, испещ­рён­ная тём­ны­ми пят­на­ми рощ, над кото­рой вста­ва­ло солн­це. Они глу­бо­ко вдох­ну­ли сту­дё­ный утрен­ний воз­дух и пошли по про­стор­ным осен­ним доро­гам в дерев­ню…

Дом был ста­рый, исто­чен­ный жуч­ком, то ли осев­ший перед ого­ро­да­ми и луга­ми, то ли под­няв­ший­ся на дыбы перед един­ствен­ной дере­вен­ской ули­цей и озе­ром за ней. Окна выру­би­ли слиш­ком низ­ко, чуть не у само­го пола, и, несмот­ря на то, что их было мно­го, в дом пло­хо про­ни­кал днев­ной свет, да ещё и дере­вья и кусты сире­ни, раз­рос­ши­е­ся в неухо­жен­ном пали­сад­ни­ке, закры­ва­ли жильё от солн­ца — и в нём все­гда сто­я­ли сумер­ки. В доме было почти пусто: две ста­рые кро­ва­ти, шкаф, стол, пара само­дель­ных гру­бых табу­ре­тов да несколь­ко поло­чек для посу­ды и раз­ных вещей. В одном из углов была выго­ро­же­на камор­ка, где хра­ни­лись инстру­мен­ты и бес­по­ря­доч­ные житей­ские мело­чи. Кры­ша кое-​где про­те­ка­ла, и в силь­ный дождь с потол­ка капа­ло, а при поры­ви­стом вет­ре, или когда по чер­да­ку лази­ли кош­ки, из щелей меж­ду пото­лоч­ны­ми дос­ка­ми сыпа­лась зем­ля… Дом мед­лен­но раз­ру­шал­ся, предо­став­лен­ный силам при­ро­ды и само­му себе, но жить в нём было пока что мож­но. Прав­да, и печ­ка, сло­жен­ная невесть когда и пере­ко­сив­ша­я­ся вме­сте с избой, силь­но дыми­ла, но одна­жды Ник заузил топ­ку несколь­ки­ми кир­пи­ча­ми — и печ­ка ста­ла тянуть: навер­но, рань­ше в ней был лиш­ний воз­дух или она про­сто улуч­ши­лась от вне­зап­ной забо­ты…

Ник любил здесь жить. Ему было хоро­шо посре­ди окрест­но­го мира, и он чув­ство­вал этот мир род­ным и необ­хо­ди­мым… Но ино­гда он уста­вал, печа­лил­ся, и ему каза­лось, что кто-​то может поме­шать ему, отобрать это неза­мет­ное сча­стье, или он думал, что ему нуж­но что-​то ещё, и это что-​то при­не­сёт имен­но тот, кого он стра­шит­ся…

Дни сто­я­ли спо­кой­ные, ясные, тёп­лые.

Перед рас­све­та­ми, задол­го до того, как выго­ня­ли ско­ти­ну, Ник ухо­дил ого­ро­да­ми за дерев­ню. Он шёл по огром­но­му, бело­му от инея лугу к бли­жай­шим рощам. Сту­дё­ный прон­зи­тель­ный воз­дух ран­не­го вре­ме­ни, каза­лось, очи­щал его и напол­нял чем-​то про­стор­ным и веч­ным. В мире мед­лен­но, как бы на про­бу све­та­ло — и плав­но обна­жа­лись непо­движ­ные подроб­но­сти про­стран­ства, сокры­тые ночью… Когда сон­ное, ещё холод­ное солн­це, подёр­ну­тое пеле­ной, поды­ма­лось из-​за тём­но­го гори­зон­та, Ник обыч­но вхо­дил в пер­вый око­лок.

Лист почти весь пал, и лес казал­ся пустым, скорб­ным и оди­но­ким и погру­жал в это Ника — и Ник со стран­ным насла­жде­ни­ем отда­вал­ся это­му… Он знал здесь укром­ные пло­до­нос­ные места, и, отыс­кав их, пол­зал по зем­ле на коле­нях, и, раз­ры­вая рука­ми листья и ста­рую сле­жав­шу­ю­ся тра­ву, нахо­дил позд­ние октябрь­ские гри­бы. Это были груз­ди — холод­ные, белые, обсы­пан­ные мёрз­лы­ми кап­ля­ми, спол­зав­ши­ми от дыха­ния Ника на дно воро­но­чек, креп­ко сидя­щие в свя­зан­ной дре­вес­ны­ми кор­ня­ми зем­ле… Ник береж­но скла­ды­вал их в хол­що­вый мешок… Кое-​где на кустах шипов­ни­ка ему попа­да­лись послед­ние — потем­нев­шие, смор­щен­ные и усох­шие — яго­ды, он мимо­хо­дом обры­вал их и ссы­пал в кар­ман… Ино­гда из густо­го кустар­ни­ка, рос­ше­го по низи­нам, выска­ки­вал заяц и, заме­рев, погля­дев на Ника, убе­гал через поля­ну в сосед­ний лес. Ник улы­бал­ся от радо­сти и жалел, что не может пой­мать его, погла­дить, как котён­ка, и отпу­стить, похло­пав ему вслед ладо­ня­ми…

Вече­ром, заки­нув тяжё­лый мешок с груз­дя­ми на спи­ну, уста­лый, но счаст­ли­вый, он воз­вра­щал­ся домой — один в жёлто-​­голубом, сол­неч­ном и тихом про­сто­ре, напол­нен­ном запа­хом веч­но­сти и живо­твор­но­го тле­на…

Рано тем­не­ло, и дол­гие осен­ние вече­ра Ник про­во­дил в доме, с мате­рью. Топи­лась печ­ка, мать хло­по­та­ла, а Ник сидел и смот­рел на неё… Он часто вспо­ми­нал кук­лу и думал, что дол­жен был с ней гово­рить — и тогда бы она услы­ша­ла его и изме­ни­лась… А с мате­рью было хоро­шо мол­чать, пото­му что мать была насто­я­щей…

Как-​то Ник зашёл поси­деть у сосе­да. Тот пьян­ство­вал. Из веж­ли­во­сти Ник тоже выпил с ним рюм­ку. Одна­ко сосед начал под­би­вать его на вто­рую, и Нику вдруг сде­ла­лось не по себе. Он вспом­нил преж­нее: как мно­го раз он хотел при­бли­зить­ся к мате­ри, как вся­кий раз, когда он думал, что уже обрёл её навсе­гда, что-​то обры­ва­лось, и он падал в тём­ную, голо­во­кру­жи­тель­ную без­дну жути и боли, а про­сы­па­ясь, пони­мал, что это была не мать, совсем не мать, и что не стре­мил­ся он к ней, а убе­гал от неё… От одно­го вос­по­ми­на­ния ему ста­ло нехо­ро­шо, и он поспе­шил домой — к мате­ри, кото­рая вол­ну­ет­ся и ждёт, пока он сидит перед чудо­вищ­ной про­па­стью, гото­вой затя­нуть его в себя и нико­гда не воз­вра­щать обрат­но…

Потом Ник нанял­ся стро­ить чью-​то дачу. Он исправ­но ходил на рабо­ту, но чужим людям было неудоб­но с глу­хим и без­глас­ным, и они изде­ва­лись над ним. Он про­ра­бо­тал дней десять и бро­сил, но запла­ти­ли ему хоро­шо, и Ник радо­вал­ся, что теперь у них есть день­ги.

А вот мать забо­ле­ла.

Ещё за неде­лю до того, как мать слег­ла, Ник уви­дел в ней пере­ме­ну: её лицо потуск­не­ло, взгляд стал отре­шён­ным, а дви­же­ния — ско­ван­ны­ми.

Мать скры­ва­ла болезнь, а Ник думал, что она про­сто уто­ми­лась. Но потом он понял, что мать ухо­дит — с каж­дым днём ухо­дит от него всё даль­ше и даль­ше… Мать покор­но чуже­ла — и Ник чув­ство­вал, что она забы­ва­ет о нём. Он не знал, как оста­но­вить её и вер­нуть назад, — и злил­ся…

Одна­жды, когда Ник сидел рядом, мать вдруг стис­ну­ла его голо­ву рука­ми и отча­ян­но попро­си­ла: «Ну ска­жи ты хоть сло­во! Ты же уме­ешь гово­рить, Ник!..» Он понял, но не отве­тил. Он не знал, что ска­зать. Что­бы заго­во­рить, он дол­жен был пре­одо­леть что-​то настоль­ко боль­шое и проч­ное, что это каза­лось ему невоз­мож­ным — и он не сде­лал это­го даже ради мате­ри… Ник печаль­но посмот­рел на неё и уви­дел, что она пла­чет.

И тогда он почув­ство­вал в себе сле­пую жесто­кую силу.

С рюк­за­ком, наби­тым кар­тош­кой, креп­ко сжав мате­рин­скую руку, он тащил мать за собой по пустын­ной грун­то­вой доро­ге. «Ник, Ник! — при­чи­та­ла она. — Я ведь не дой­ду. Не могу я…» Но Ник не слы­шал. «К вра­чу! К вра­чу!» — зве­не­ло у него в голо­ве…

Он не пошёл с мате­рью на шос­се, пожа­лев денег, и теперь они дви­га­лись при­выч­ны­ми про­сёл­ка­ми, пото­му что так было бли­же. Ино­гда он давал мате­ри отдох­нуть. Мать сади­лась на рюк­зак и рас­те­рян­но пла­ка­ла…

Днём, когда они вышли, све­ти­ло солн­це, но к вече­ру задул холод­ный поры­ви­стый ветер, и мир померк под тяжё­лы­ми обла­ка­ми, при­не­сён­ны­ми им. Ветер сры­вал послед­ние листья в рощах и поды­мал с убран­ных полей соло­му и пыль. Вре­ме­на­ми моро­сил дождь… Ник торо­пил­ся, боясь непо­го­ды, но мать всё силь­ней уста­ва­ла и уже еле шла, пре­кра­тив жало­вать­ся…

Быст­ро тем­не­ло. Ник тоже начал чув­ство­вать тяжесть и зяб­нуть, а мать он едва ли не воло­чил на себе. Мать пыта­лась его оста­но­вить, но Ник упря­мо тянул её даль­ше, думая, что на при­ва­лах она совсем рас­сла­бит­ся и про­сты­нет…

Нако­нец, когда сде­ла­лось совер­шен­но тем­но, он свер­нул с доро­ги в лесок. Они почти дошли: сквозь дере­вья чер­не­ло боль­шое поле, а за ним мер­ца­ли огонь­ки город­ской окра­и­ны — и Ник всё-​таки решил отдох­нуть.

Ник сбро­сил рюк­зак под ста­рую берё­зу, и мать бес­силь­но рух­ну­ла на него, при­сло­ня­ясь спи­ною к ство­лу, а Ник сел рядом на тра­вя­ни­стую коч­ку. Во мра­ке лицо мате­ри было белым как полот­но. «Ник… Ник…» — шеп­та­ла она зачем-​то… Они дол­го, недвиж­но сиде­ли в ноч­ном лесу… Вет­ра здесь не было. От дыха­нья и влаж­ной одеж­ды Ника шёл пар… Он немно­го забыл­ся, опу­стив голо­ву на коле­но… Потом его раз­бу­дил частый и круп­ный дождь… Он встал и тро­нул мать, что­бы идти. Мать не шеве­ли­лась. Ник поду­мал, что она тоже дрем­лет, и при­нял­ся её тор­мо­шить. Но мать не отве­ча­ла. Тогда он посве­тил на неё спич­кой… Мать сиде­ла с закры­ты­ми гла­за­ми, и пар от неё не шёл… Он понял, что мать не добе­рёт­ся домой сама…

Ник нагнул­ся и взял мать на руки, как ребён­ка… В поле дуло и вовсю хле­стал дождь, и он сра­зу вымок до нит­ки… Он про­нёс мать сот­ню мет­ров и почув­ство­вал, что боль­ше не может. Ник отча­ян­но искал взгля­дом во мра­ке какую-​­нибудь копёш­ку или ворох соло­мы, упав­шей с воза, но ниче­го не было окрест, кро­ме рас­па­хан­ной мок­рой зем­ли и гряз­ной доро­ги. И тогда он поло­жил мать пря­мо на паш­ню…

К пер­вым домам, чьи туск­лые огни слу­жи­ли ему ори­ен­ти­ром, он шёл бес­ко­неч­но дол­го. Под про­лив­ным дождём, зады­ха­ясь, он поми­нут­но падал в холод­ное лип­кое меси­во, лежал, уткнув­шись лицом в мать, потом поды­мал­ся, кое-​как поды­мал её и сно­ва нёс даль­ше, чув­ствуя лишь одно — как скуд­ное теп­ло мате­рин­ско­го тела тает, и мать ста­но­вит­ся срод­ни лив­ню, сту­дё­но­му вет­ру и ледя­ной гря­зи — и всё тяже­ле­ет, тяже­ле­ет, тяже­ле­ет…

Навер­но, была уже пол­ночь, когда Ник вышел на без­люд­ную улоч­ку окра­и­ны. Опу­стив мать на чью-​то ска­мей­ку, он плюх­нул­ся рядом и, что­бы тут же не уснуть, напря­жён­но думал, каким марш­ру­том пой­дёт домой, и бод­рил себя тем, что про­кля­тая пого­да и позд­нее вре­мя кста­ти — пото­му что все долж­ны сидеть по сво­им углам…

Потом он взва­лил мать на закор­ки и, как тяжё­лый холод­ный камень, понёс её сквозь ноч­ной свер­ка­ю­щий город.

Он при­сло­нял мать к забо­рам, дере­вьям, стол­бам, пере­во­дил дух и сно­ва, поша­ты­ва­ясь, тащил… Всё-​таки ему встре­ти­лось несколь­ко пеше­хо­дов, но из-​за лив­ня они не про­яви­ли ни стра­ха, ни любо­пыт­ства, быть может, думая, что он достав­ля­ет домой упив­шу­ю­ся подруж­ку, или вооб­ще ниче­го не заме­ти­ли… Послед­нюю часть пути он уже про­сто тянул мать воло­ком за собой.

В подъ­ез­де он взял её на руки. По сту­пе­ням с них ручья­ми тек­ла гряз­ная вода… Обти­рая белё­ные сте­ны, точ­но во сне, Ник поды­мал­ся, боясь спо­ткнуть­ся и боль­ше не встать. В гла­зах у него тем­не­ло, мать сде­ла­лась неимо­вер­но тяжё­лой — и Нику каза­лось, что он несёт на сво­их руках весь мир…

В квар­ти­ре он поло­жил её на диван, а сам рух­нул на пол и мгно­вен­но уснул.

Ник бес­чув­ствен­но спал до сле­ду­ю­ще­го вече­ра. В сумер­ках — гряз­ный, заму­чен­ный, голод­ный и про­сту­див­ший­ся — он очнул­ся, и ему ста­ло мерз­ко. Он сме­нил одеж­ду, при­тёр пол и посмот­рел на мать. Вид у неё был страш­ный…

Он дол­го сто­ял и раз­гля­ды­вал её, не в силах при­бли­зить­ся. Внут­ри было пусто… И вдруг из этой злой пусто­ты вырва­лись глу­хие, точ­но про­из­не­сён­ные маши­ной, даже не сло­ва — зву­ки слов: «Мам… Слышь, мам…»

Мать мол­ча­ла.

Ник мот­нул голо­вой, напряг­ся и, уже теп­лее, сно­ва позвал её: «Мам, это я, вста­вай!..»

Мать мол­ча­ла.

Ник не пове­рил. Он ринул­ся к мате­ри, схва­тил её за пле­чи и стал беше­но тря­сти: «Ну ты чего, а? Ты чего это?!.. Ну, ты…»

Мать мол­ча­ла.

Ника так пора­зи­ло и оби­де­ло это, что в каком-​то вне­зап­ном без­удерж­ном звер­стве он раз­мах­нул­ся и уда­рил мать по лицу…

Мать не ото­зва­лась.

Ник сра­зу ослаб, подо­шёл к окну и запла­кал. Теперь ему было жаль, что мать не роди­ла кого-​нибудь ещё, что­бы он жил сей­час не один… Потом Ник поду­мал, что ведь он знал всё зара­нее, что он нароч­но всё это сде­лал… «Поищи-​ка её опять. Дождись её…» — шеп­нул он себе и горь­ко рас­хо­хо­тал­ся.

Мать была так дале­ко, как ещё нико­гда преж­де.

Ник сно­ва шёл вечер­ни­ми ста­рин­ны­ми улоч­ка­ми — к чело­ве­ку, кото­ро­го пом­нил дав­но. Этот чело­век был добр к мате­ри с Ником, и у него была своя лошадь… Несмот­ря на позд­нее вре­мя, хозя­ин отсут­ство­вал. Ник поси­дел во дво­ре, уви­дел рядом вед­ро с засох­шей извёст­кой, черк­нул на две­ри несколь­ко слов и бро­сил в щель мате­рин ключ.

По доро­ге домой он купил в какой-​то лав­чон­ке вод­ку и выпил её из гор­лыш­ка пря­мо на ходу… При­дя к мате­ри пья­ным, он изрёк: «Эх ты! Кук­ла!.. Пом­нишь, как бежа­ли с тобой от трам­вая?..» По его лицу тек­ли слё­зы. «Нена­ви­жу! Не-​на-​ви-​жу!» — дол­го орал он, всхли­пы­вая и тря­ся пустою бутыл­кой. Потом сва­лил­ся и захра­пел.

Утром его раз­бу­дил дядя Саня. Всё ещё пья­ный, боль­ной и сла­бый, Ник пло­хо сооб­ра­жал и хотел поско­рее забыть­ся вновь. Дядя Саня сни­мал с мате­ри мер­ку, что-​то гово­рил, а Ник, сунув ему день­ги, упал в гудя­щую без­дну… Потом ста­рик исчез, но при­шли какие-​то жен­щи­ны и выгна­ли Ника на кух­ню… Очнув­шись, он уви­дел, что мать лежит чистая, при­чё­сан­ная и пере­оде­тая. Чужих уже не было. Нику ста­ло стыд­но и непри­ят­но, что кто-​то узнал о его беде, тро­гал мате­рин­ское тело, смот­рел на его жильё… Мать при­но­си­ла ему столь­ко нескон­ча­е­мо­го муче­нья, что Ник меч­тал сой­ти с ума и боль­ше не наде­ял­ся изве­дать в мате­ри сча­стье… Ник попро­бо­вал пред­ста­вить, что мате­ри нет, но ниче­го не вышло, пото­му что мать была, и от это­го ему дела­лось боль­но. Ник поду­мал, что боли не будет толь­ко тогда, когда он сольёт­ся с мате­рью, сам ста­нет ею, что из них дво­их дол­жен быть кто-​то один — или он, или мать, но ведь и одно­му будет от чего-​нибудь боль­но… Ник чув­ство­вал, что от все­го это­го стра­да­нья у него вот-​вот разо­рвёт­ся голо­ва, и сно­ва падал в зыб­кую пусто­ту сна…

Кто-​то нетер­пе­ли­во тор­мо­шил его. Ник думал, что мать, но это был дядя Саня. Рядом с Ником сто­ял гроб, наспех сби­тый из необ­стру­ган­ных досок и боль­ше похо­жий на ору­жей­ный ящик или кор­муш­ку для ско­та… Ещё не рас­све­ло, и в ноч­ном полу­мра­ке всё каза­лось сон­но­му Нику чужим и ненуж­ным… Ник рас­те­рян­но потоп­тал­ся, посте­лил в гроб своё оде­я­ло, и они пере­ло­жи­ли мать в эту бед­ную домо­ви­ну… На узкой лест­ни­це, при каж­дом пово­ро­те, гроб сту­кал­ся угла­ми о сте­ны…

Воз­ле подъ­ез­да жда­ла дяди Сани­на лошадь с теле­гой. На теле­ге Ник уви­дел плос­кую крыш­ку, крест, пару каких-​то жер­дин, лопа­ту… Они поста­ви­ли к ним свою ношу, сели спи­на к спине и тро­ну­лись.

На ули­це было мороз­но и тихо. Город при­сы­па­ло пер­вым снеж­ком. Ник печаль­но смот­рел на голые дере­вья, на фона­ри, дома, на про­но­ся­щи­е­ся мимо маши­ны, ино­гда пере­во­дил взгляд на мёрт­вое тело в гро­бу. И всё это вме­сте было таким стран­ным, при­зрач­ным, далё­ким и без­участ­ным к нему, что Ник чув­ство­вал себя какой-​то позор­ной неле­по­стью, попав­шей в чужой само­сто­я­тель­ный мир и ниче­го не зна­ча­щей в нём… Ему ста­ло горь­ко, и даже веч­ная меч­та о мате­ри не помо­га­ла пре­одо­леть скуч­ную немощь сирот­ства. Он вздох­нул и опять задре­мал, боясь уви­деть во сне живое…

Когда они выеха­ли на заго­род­ный про­стор, нача­ло све­тать. Вда­ли — посре­ди плос­кой белё­сой рав­ни­ны — огром­ным гла­го­лем лежа­ло клад­би­ще… Почу­яв при­ро­ду, лошадь сра­зу пошла рез­вей, а Ник дышал паху­чим холо­дом утрен­не­го про­стран­ства и думал о дав­нем…

В это ран­нее вре­мя клад­би­ще было совсем пустын­но. Мино­вав цен­траль­ные аллеи, они подъ­е­ха­ли глу­хой уха­би­стой дорож­кой к све­же­вы­ры­той яме на самой окра­ине. Рядом были уны­лые бед­ные могил­ки, порос­шие быльём. Дядя Саня думал, что Ник будет про­щать­ся, но Ник толь­ко вяло мах­нул рукой и, зажав рот, отвер­нул­ся… При­бив крыш­ку, ста­рик наис­ко­сок опу­стил жер­ди в моги­лу и дал Нику длин­ную тол­стую верёв­ку. Ник понял. Они под­ня­ли гроб и мед­лен­но стра­ви­ли вниз по жер­дям. Когда он упёр­ся в стен­ку, дядя Саня пота­щил жердь, но дру­гая, не выне­ся нагруз­ки, под­ло­ми­лась, и гроб рух­нул на дно, сорвав­шись с верёв­ки Ника. Ник едва усто­ял, сунул верёв­ку в кар­ман и, швыр­нув гор­стью под­мёрз­шей гли­ны, тупо смот­рел, как дядя Саня закан­чи­ва­ет рабо­ту…

Потом он выпил нали­тую дядей Саней вод­ку, при­об­нял его и быст­ро заша­гал прочь.

Догнав Ника на теле­ге, дядя Саня вер­нул ему ключ и пред­ло­жил под­вез­ти. Ник не хотел. Он бро­сил ключ в кана­ву и пошёл один в пустой сту­дё­ный про­стор…

В лес­ке, где он был с мате­рью, Ник вытряс из рюк­за­ка мёрз­лую кар­тош­ку и спеш­но поки­нул это скорб­ное место. Всё про­шлое теперь каза­лось ему каким-​то жал­ким наив­ным сном, кото­рый нуж­но ско­рей забыть, но и в буду­щем он боль­ше не чув­ство­вал для себя ниче­го…

Долго дли­лись дни. Ино­гда холод­ный поры­ви­стый ветер при­но­сил снеж­ную туч­ку — и всё вокруг беле­ло, но потом опять ста­но­ви­лось серым и омерт­вев­шим. Нику было скуч­но жить в этом мире, про­изо­шед­шем от чьей-​то дав­ней безыс­ход­ной тос­ки. Он думал, что впе­ре­ди зима — вели­кая немая пусты­ня зимы, а он уже так устал ждать, и ему нико­гда здесь ниче­го не дождать­ся…

Без­мол­вье чужо­го мира не дава­ло ему покоя. Ему хоте­лось взо­рвать эту невоз­му­ти­мую осты­ва­ю­щую пусто­ту чудо­вищ­ным кри­ком и про­ло­жить себе путь к мате­ри, отго­ро­жен­ной жад­ной без­дной тво­ре­нья. Но Ник знал, что мать не сулит ему веч­ной награ­ды. Он даже думал теперь, что имен­но она, мать, нароч­но устро­и­ла ему это нескон­ча­е­мое бес­смыс­лен­ное стра­да­нье. И зата­ён­ная зло­ба его боль­но­го суще­ства отныне судо­рож­но иска­ла её — толь­ко затем, что­бы доне­сти мате­ри про­кля­тья, рас­хо­хо­тать­ся над ней и этим хохо­том побе­дить её…

Были ран­ние сумер­ки пред­зи­мья, когда, стоя на высо­ком чур­ба­ке у сте­ны, выхо­див­шей к ого­ро­дам, Ник вязал себе пет­лю. Для про­бы он спер­ва пови­сел на руках. Дяди Сани­на верёв­ка дер­жа­ла…

Ник загля­нул в пет­лю, как в окош­ко, и поду­мал, что дол­жен уви­деть мать. Он смот­рел впе­рёд, но нико­го не заме­чал. Выждав, он креп­ко сда­вил гор­ло верёв­кой и сно­ва уста­вил­ся в про­стран­ство… Вско­ре, сре­ди мерк­ну­щих, при­сы­пан­ных сне­гом лугов, Ник уви­дел какую-​то подвиж­ную точ­ку. Он тер­пе­ли­во ждал, пока она при­бли­жа­лась к деревне. Сто­ять было холод­но и неудоб­но… Через неко­то­рое вре­мя он смог раз­ли­чить иду­ще­го чело­ве­ка. Ник напря­жён­но при­смот­рел­ся к нему, и всё ста­ло ясно: это была не мать, а жал­кая дере­вен­ская про­пой­ца. Она зиг­за­га­ми шла по доро­ге и что-​то ора­ла, а может, пела пес­ню…

И тут он окон­ча­тель­но понял, что ника­кой мате­ри не было, нет и нико­гда не будет.

Он при­крыл гла­за и оттолк­нул нога­ми чур­бак.