Геннадий Лысенко. В гордыне воспеваются твердыни

ГЕННАДИЙ ЛЫСЕНКО
1942–1978
Родил­ся 17 сен­тяб­ря 1942 года в селе Барано-​Оренбургское Погра­нич­но­го рай­о­на При­мор­ско­го края. Совет­ский рос­сий­ский поэт-​лирик и про­за­ик. Член Сою­за писа­те­лей СССР. 31 авгу­ста 1978 года покон­чил с собой. Похо­ро­нен на Мор­ском клад­би­ще Вла­ди­во­сто­ка.

× × ×

Такая кол­кая стер­ня,
такая грусть в гла­зах бара­на,
что даже неж­ность из меня
тор­чит сей­час,
как кость из раны.
А на Бара­нов­ской моей,
через тире,
над Орен­бур­гом
дымит с при­сви­стом сухо­вей,
мигая сол­неч­ным окур­ком.
И мож­но спу­тать впо­пы­хах
два-​три послед­них поко­ле­нья,
да так,
что скрип­нет на зубах
седая пыль пере­се­ле­нья.
И память,
дав­шая вдруг течь,
водой сту­де­ной захлеб­нет­ся
у полу­сгнив­ше­го колод­ца,
где тешит слух каза­чья речь.

× × ×

Боль­шой,
к болез­ни непри­год­ный,
дед жизнь любил,
но чтоб при ней
была рабо­та,
харч доб­рот­ный
да трой­ка тре­пет­ных коней.
И лишь в кон­це,
в пред­смерт­ном стоне,
как бы собрав оста­ток сил,
про­го­во­рил­ся о гар­мо­ни,
кото­рой так и не купил.

× × ×

Суб­бот­ний вечер. Он поблаж­ки
лишь музы­кан­там не дает.
На танц­пло­щад­ке —
сплошь ромаш­ки —
Взял уволь­ни­тель­ную флот.
А мне на ули­це Мат­рос­ской
про­шеп­чет ран­ний листо­пад:
“Ходил и ты с такой при­чес­кой,
что мож­но пря­тать мед­ве­жат;
носил и ты такие кле­ши,
слег­ка намок­шие в росе…”
Мы все быва­ли помо­ло­же.
Постар­ше будем мы не все.

× × ×

На нынеш­ний день
(и — не вдруг,
не так, как под­но­сят на блю­де)
былое отби­лось от рук,
гря­ду­щее выби­лось в люди.
Скло­ня­юсь средь серо­го дня.
(Средь чер­но­го —
было бы стран­ным.)
Мой катер ушел без меня,
мой город покрыл­ся тума­ном.
И душу тре­во­жат гуд­ки
про­тяж­ные, слов­но раз­лу­ка;
а руки и впрямь корот­ки,
а люди…
Всё это — нау­ка.
Всё это — до бело­го дня,
до пыт­ки —
ну как, мол, живё­те?..
Мой катер ушел без меня.
Былое с гря­ду­щим в рас­чё­те.

× × ×

Сажал вес­ной дере­вья
и ладил городь­бу —
ещё одна дерев­ня
вошла в мою судь­бу;
ещё одна забо­та
и сла­дост­ная связь
с тем днём,
когда охо­та
месить нога­ми грязь.
А ветер всё напев­ней
тре­во­жил зеле­ня.
Ещё в одной деревне
при­ме­ти­ли меня:
косил тра­ву в июле,
косил­ся на закат,
напол­нен был, как улей,
пред­чув­стви­ем утрат.
И гуси нитью серой
про­ши­ли обла­ка, —
попро­буй не уве­руй,
что сам — изда­ле­ка,
что гру­сти —
спо­соб древ­ний —
не уто­пить в вине…
Ещё в одной деревне
забу­дут обо мне.

× × ×

Алек­сан­дру Плет­не­ву

Я рас­по­ло­жен к бла­го­ду­шию,
как к чае­пи­тию,
с утра,
когда в окне япон­ской тушью
про­пи­сан свет,
а жизнь щед­ра
на обе­ща­нья и посу­лы,
и ей не верить не моги…
Но день про­хо­дит,
и на ску­лы
навёр­ты­ва­ет жел­ва­ки.
Ведь блажь не обер­нёт­ся бла­гом,
ведь не начать все­го с нуля;
я рос, как все,
под крас­ным фла­гом,
и нена­ви­дя, и любя.
И вот — послед­ние попыт­ки
на рубе­же некруг­лых дат:
пора под­счи­ты­вать убыт­ки —
не в них ли глав­ный резуль­тат,
кото­рый с нас сби­ва­ет гонор?..
Вон солн­це зака­ти­лось вновь,
и поблед­нел закат, как донор,
отдав­ший без­воз­мезд­но кровь.
А в этом — блажь
и смысл, конеч­но.
И пото­му по вече­рам,
при­ем­ля и хва­лу и срам,
к раз­ду­мьям скло­нен
я неспеш­ным.
В гор­дыне вос­пе­ва­ют­ся
твер­ды­ни
(будь то харак­тер
или про­сто дом).
Всё пра­виль­но.
Но для меня отныне
есть смысл и в том,
чего мы не пой­мём.
Есть цен­ность в том,
чего мы не оце­ним…
Когда-​нибудь —
пока ещё не стар —
как бук­ву про­ве­ря­ют уда­ре­ньем,
так жизнь свою постав­лю
под удар.
Пой­ду на без­на­дёж­ность,
на неле­пость —
и буду в том уж убе­дить­ся рад,
что уяз­вим,
как уяз­ви­ма кре­пость,
постро­ен­ная сот­ни лет назад.

× × ×

При­ро­да гото­вит заране:
с талан­том ты явлен иль без;
листок подо­рож­ни­ка — к ране,
к раз­ла­ду душев­но­му — лес,
в кото­ром рас­те­нье любое
име­ет закон­чен­ность черт…
Всё это зовёт­ся любо­вью,
хотя и не тре­бу­ет жертв.

× × ×

Жизнь про­ста, как прин­цип эхо­ло­та,
Вот и дождь закон­чил­ся к тому ж.
Я опять плу­таю по боло­ту,
поми­ная доб­рым сло­вом сушь.
Там поля­на все ещё в ромаш­ках.
Там теп­ло, и всё ещё ничья
жен­щи­на сти­ра­ет мне рубаш­ку
у золо­то­нос­но­го ручья.
Даже дым сто­ит вздрем­нув­шей цаплей,
как тогда, и вдруг ухо­дит вверх;
как тогда, и небо вис­нет кап­лей;
как тогда, и дождь пой­дёт в чет­верг,
раз­дви­гая при­ня­тые рам­ки,
воз­вы­шая наш вос­торг и страх;
и зар­ни­цы будут, как подран­ки,
шебар­шить в оре­хо­вых кустах.

× × ×

Вот по весне зем­ля для всех сырая,
но грязь лишь тем, кто начи­нал тро­пу;
апрель со сне­гом крас­ки рас­ти­ра­ет,
раз­во­дит на бере­зо­вом соку.
Капель упа­ла, слов­но кап­ля пота,
и мне сек­рет открыл­ся невзна­чай:
ему, загрун­то­вав­ше­му полот­на,
не уви­дать, что нари­су­ет май.
Так вот в чём жизнь. Так вот она какая.
В ней всё для всех, но каж­до­му своё.
Всё про­сто, слов­но небо с обла­ка­ми,
похо­жи­ми на све­жее бельё.
Ещё не нари­со­ва­на кар­ти­на.
Ещё худож­ник в мире не рож­дён.
А жизнь идёт. И нет в ней сере­ди­ны
меж­ду послед­ним сне­гом и дождём.

× × ×

Я знаю клад­би­ще,
где буду похо­ро­нен, —
я в этом смыс­ле
здра­вый опти­мист,
посколь­ку сам себя
не про­во­ро­нил
под злой ску­лёж
и хули­ган­ский свист;
посколь­ку,
яро веруя в уда­чу,
смы­вая с серд­ца нарос­ли и муть,
я столь­ко лет
от это­го не пла­чу,
что, в общем-​то,
не грех бы и всплак­нуть.

× × ×

И своя душа — потём­ки,
а едва забрез­жит свет —
начи­на­ют­ся полом­ки,
для каких почи­нок нет.
Начи­на­ет­ся утеч­ка
пер­во­род­но­го теп­ла…
Не звез­ду,
но про­сто свеч­ку
мне судь­ба моя зажгла.
И живое тре­пы­ха­нье
без­за­щит­но­го огня
рань­ше вре­ме­ни дыха­нье
пере­хва­тит у меня.