Вера Пищальникова.
Мне повезло

ВЕРА ПИЩАЛЬНИКОВА
Вера Ана­то­льев­на – док­тор фило­ло­ги­че­ских и юри­ди­че­ских наук, про­фес­сор, член-​корреспондент Ака­де­мии наук выс­шей шко­лы, редак­тор еже­год­ни­ка «Язы­ко­вое бытие чело­ве­ка и этно­са: пси­хо­линг­ви­сти­че­ский и когни­тив­ный аспек­ты». Член ред­кол­ле­гии меж­ду­на­род­но­го жур­на­ла, выпус­ка­е­мо­го в США, «Russian Journal of Communication».
Редак­тор хре­сто­ма­тий по пси­хо­линг­ви­сти­ке и когни­тив­ной линг­ви­сти­ке.
Лау­ре­ат Деми­дов­ской пре­мии за уча­стие в созда­нии «Сло­ва­ря рус­ских гово­ров Алтая».
Автор более 300 науч­ных работ.

---

Любовь

Пер­во­курс­ни­ца, совер­шен­но шаль­ная от сча­стья, спра­ши­ва­ет: «В.А., а как понять выра­же­ние «Я люб­лю тебя так, как жаж­дут вра­ги без­го­ло­вой Ники». Теперь обал­де­ваю я, но отве­чаю. «Любит, любит!» – пры­га­ет деви­ца и тут же, ничто­же сум­ня­ше­ся, про­сит помочь напи­сать ответ, «что­бы было так же умно».

Хоро­шо еще, что с пись­мом к пред­ме­ту стра­сти не посла­ла. Мне повез­ло.

Домодедово

Зимой 2006 отцу и Юле одно­вре­мен­но ста­ло хуже. Я нагру­зи­лась все­ми чудо­дей­ствен­ны­ми и про­сто лекар­ства­ми, кото­рые кто-​либо реко­мен­до­вал, и поле­те­ла в Хаба­ровск. В Домо­де­до­во меня затор­мо­зи­ли и веле­ли предо­ста­вить раз­ре­ше­ние на про­воз тако­го коли­че­ства одно­тип­ных лекарств. Почему-​то я зна­ла, что лечу про­щать­ся, и от это­го меня коло­ти­ло до ляз­га зубов­но­го. Бди­тель­ная шмо­наль­щи­ца угля­де­ла в моей тре­во­ге что-​то дру­гое. Вто­рая слу­жа­щая, совсем моло­день­кая дев­чон­ка, спро­си­ла: «И в самом деле, куда столь­ко?» Профессор-​лингвист выда­вил из себя толь­ко четы­ре сло­ва: «Отец и Юля… рак…». Пер­вая на мгно­ве­ние заду­ма­лась, а дев­чон­ка, угля­дев замин­ку и помо­гая себе отча­ян­ным жестом, про­ши­пе­ла: «Да про­хо­ди­те Вы ско­рей…». Мне повез­ло.

Музыка

Когда на дерев­ню обру­ши­вал­ся ливень, полоть гряд­ки и сгре­бать сено было нель­зя, а воду носить – дож­дик, дож­дик, при­пу­сти! – не надо, я заби­ра­лась на неши­ро­кий под­окон­ник. С одной сто­ро­ны за стек­лом без­опас­но лилось небо, с дру­гой – сит­це­вые што­ры отго­ра­жи­ва­ли от при­выч­но­сти наше­го жили­ща (убо­гость его не осо­зна­ва­лась – все жили не луч­ше). И – «игра­ло радио»! Из чер­но­го ящич­ка лилась сверхъ­есте­ствен­ная музы­ка, в кото­рой хоте­лось уто­нуть и совсем бы в мир без дождя не воз­вра­щать­ся, кабы не мам­ка… Я была твер­до уве­ре­на, что такой музы­ки не может быть, пото­му что ее не на чем сыг­рать. Ино­гда в деревне пло­хо, но с азар­том и «кан­ди­бо­бе­ром» игра­ли толь­ко на гар­мош­ке. А такое – спо­рим! – на гар­мош­ке ни за что не вый­дет.

…Про вал­тор­ны и скрип­ки и про то, что сво­див­шая меня с ума музы­ка назы­ва­ет­ся сим­фо­ни­че­ской, я узна­ла толь­ко в 13 лет, когда уеха­ла учить­ся в интер­нат в Биро­би­джане. Но мне еще повез­ло.

Наташа

1

Наташ­ка у нас пела, игра­ла на баяне, потря­са­ю­ще лепи­ла из пла­сти­ли­на, пере­плы­ва­ла с дву­мя голы­ша­ми в руках озе­ро и пре­по­да­ва­ла в Дани­лов­ке физи­ку, мате­ма­ти­ку, пение и физ­куль­ту­ру. Она сни­ма­ла угол у злоб­ной ста­ру­шон­ки, ела что и когда при­дет­ся и заме­ща­ла бро­сив­шую всё на фиг пио­нер­во­жа­тую. А в 26 – рас­се­ян­ный скле­роз. Зато заяв­ле­ние об ухо­де наконец-​то под­пи­са­ли без зву­ка. Повез­ло.

2

Когда я учи­лась в аспи­ран­ту­ре, Ната­ша из сво­ей Дани­лов­ки посы­ла­ла мне ино­гда по 30 руб­лей. Если учесть, что биле­ты в театр и кни­ги были (и, сла­ва богу, оста­ют­ся) важ­нее кус­ка хле­ба, а теат­ров в Москве мно­го, то надо при­знать, что без сест­ры в моем обра­зо­ва­нии обна­ру­жи­лись бы страш­ные про­ре­хи. Сей­час я могу помочь ей. Мне повез­ло.

Барсик, улыбайся!

Свою внуч­ку, мою дочь, отец впер­вые уви­дел, когда ей было око­ло двух лет. Дитят­ко мое, сидя на руках из ниот­ку­да появив­ше­го­ся дедуш­ки, чув­ство­ва­ло себя явно не ком­форт­но, но, будучи вос­пи­тан­ным и пом­ня наказ вести себя при­лич­но, мол­ча­ло. Может быть, рано раз­вив­ше­е­ся стрем­ле­ние к поли­те­су, поз­во­ля­ю­щее гово­рить толь­ко о пого­де да при­ро­де, заста­ви­ло ее изречь почти басом: «Ой, у вас здесь сос­ны!» Дед, не ожи­дав­ший чле­но­раз­дель­ной речи от тако­го малю­тош­но­го дитя­ти, чуть не выро­нил ее из рук. Но дотош­ное дитя не успо­ка­и­ва­лось. При­дя во двор, мла­де­нец стал нето­роп­ли­во рас­ха­жи­вать по дедо­вым вла­де­ни­ям и сооб­щать ото­ро­пев­шей бабуш­ке, что «здесь все зарос­ло скле­ве­ром» и что «кален­ду­ла цве­тет хоро­шо». Баб­ка воз­на­ме­ри­лась про­ти­во­сто­ять такой инспек­ции гово­ря­ще­го мла­ден­ца и воз­ра­зи­ла: «Нет у меня ника­кой кален­ду­лы, одни ногот­ки», на что отве­та не полу­чи­ла, пото­му что ребе­нок уже сто­ял око­ло соба­ки, кото­рая рва­ла всех чужих на части, раз­дви­гал ей челю­сти и тре­бо­вал: «Бар­сик, улы­бай­ся!» Злоб­ный пес вилял хво­стом и, чест­ное сло­во, пытал­ся улы­бать­ся. Нам опять повез­ло.

Дорога к дому 

Дру­зья купи­ли себе заго­род­ный дом в хоро­шем месте. От цен­траль­ной ули­цы к нему вела гра­вий­ная поло­са – раз­би­тая и в пол­ном соот­вет­ствии с рос­сий­ски­ми тра­ди­ци­я­ми пре­вра­щав­ша­я­ся в непо­го­ду в муче­ние. А вес­ной это мно­го­лет­нее испы­та­ние вне­зап­но пре­кра­ти­лось: доро­гу кто-​то заас­фаль­ти­ро­вал. Мест­ные жите­ли, каж­до­му из кото­рых эту доро­гу про­ло­жить – все рав­но что мне купить напер­сток, моли­лись за здра­вие посе­лив­ше­го­ся здесь про­ку­ро­ра какого-​то круп­но­го мас­шта­ба. Спу­стя мно­го вре­ме­ни слу­чай­но выяс­ни­лось, что доро­гу эту к роди­тель­ско­му дому укрыл асфаль­том сын дру­зей. С сыном им повез­ло.

Жоржетка

Город­ские за бес­це­нок поку­па­ют бро­шен­ные дере­вен­ские дома «под дачи», заво­дят сад-​огород и, конеч­но, соба­ку. Одну такую соба­чен­цию, остав­лен­ную хозя­и­ном на зиму в деревне, подо­брал отец. Это была болон­ка, поте­ряв­шая за лет­нюю дере­вен­скую жизнь глаз. Навер­но, ее хозя­ин решил, что теперь укра­шать инте­рьер его город­ской квар­ти­ры собач­ке будет труд­но. Грязно-​белая соба­чен­ция на наше­го гроз­но­го Бар­си­ка не сре­а­ги­ро­ва­ла и пря­ми­ком пошла в его кону­ру. Ото­ро­пев­ший пес как-​то сра­зу сми­рил­ся с пере­ме­ной судь­бы и устро­ил­ся под полен­ни­цей дров. Отец, при­вык­ший к боль­шим двор­ня­гам, нося­щим­ся на цепи, в сущ­но­сти, доб­рым, но бес­пре­рыв­но лаю­щим из жела­ния быть полез­ны­ми, пора­жен­ный неде­ре­вен­ским видом и бар­ским пове­де­ни­ем одно­гла­зой кро­хи, задох­нул­ся: «Вот ведь… Жор­жет­ка какая!» К янва­рю Жор­жет­ка отъ­елась и пре­вра­ти­лась в белый кос­ма­тый шарик. И когда мать и отец ушли в клуб «на поздрав­ле­ние вете­ра­нов», Жор­жет­ку к ново­год­не­му сто­лу укра­ли бом­жи, вса­див в защи­щав­ше­го ее Бар­си­ка оче­ред­ную пор­цию дро­би. Пес выжил, ему опять повез­ло.

Сад деда Герасименко

Сад этот в нашем дет­стве был полон тайн и дико­вин­ных дере­вьев: в нем за не по-​деревенски кра­си­вым и креп­ким забо­ром рос­ли насто­я­щие гру­ши и сли­вы, кото­рых ни у кого боль­ше в деревне не было. Дед Гера­си­мен­ко был мол­ча­лив и вка­лы­вал на сво­ем подво­рье с утра до вече­ра. Общал­ся он толь­ко с мамой (мы жили через шос­сей­ку), с дру­ги­ми сель­ча­на­ми был суров и непри­вет­лив. Он нико­гда и нико­го не уго­щал сво­и­ми цар­ски­ми фрук­та­ми, так что из экзо­ти­че­ских мы зна­ли толь­ко ябло­ки и китай­ские ман­да­ри­ны, кото­рые в коли­че­стве «по шту­ке» обя­за­тель­но вхо­ди­ли в школь­ный ново­год­ний пода­рок. В деревне цар­ство­ва­ли смо­ро­ди­на и ранет­ки. Ходи­ли и за голу­би­цей на даль­ние рёл­ки. Сквозь забор запрет­но­го сада про­ры­ва­лась мали­на – она тоже рос­ла в деревне в ред­ких садах – по паль­цам пере­счи­тать. Вот её-​то, вылез­шую за забор, а зна­чит, уже не гера­си­мен­ки­ну, мы и кра­ли – зеле­ную, без­вкус­ную, ино­гда с розо­вым боч­ком. Зре­лые аро­мат­ные ягод­ки были исклю­че­ни­ем – оно и понят­но, кто бы дал им созреть…

Сей­час дома деда Гера­си­мен­ко нет, одна стай­ка, сло­жен­ная когда-​то из креп­ких бре­вен, вся поко­сив­ша­я­ся, сопро­тив­ля­ет­ся вре­ме­ни. Нет и забо­ра. Сад оди­чал, сли­вы и гру­ши еще кое-​где рас­тут, но едва ли пло­до­но­сят. А мали­ну ничто не берет – раз­рос­лась по все­му саду. Нет забо­ра и у наше­го быв­ше­го дома напро­тив. В доме мое­го дет­ства теперь живут бом­жи. Они бес­пре­пят­ствен­но вхо­дят в сад деда Гера­си­мен­ко и соби­ра­ют мали­ну в нечи­стые пол­лит­ро­вые баноч­ки. Мали­ну эту они про­да­ют про­ез­жа­ю­щим по теперь асфаль­ти­ро­ван­ной доро­ге, пото­му что сей­час это трас­са феде­раль­но­го зна­че­ния, по кото­рой день и ночь несут­ся маши­ны. А рань­ше это была шос­сей­ка, на кото­рой мы игра­ли в бей – беги. Нам повез­ло.

Баня

Навер­ное, лич­ные бань­ки в нашей деревне у людей были. Но у желез­но­до­рож­ни­ков была и обще­ствен­ная баня. Это соци­аль­ное заво­е­ва­ние было в деревне, надо пола­гать, весь­ма зна­чи­мым, пото­му что, напри­мер, ого­ро­ды назы­ва­лись «за баней», а важ­ным ори­ен­ти­ром в опре­де­ле­нии места житель­ства было «у бани». Баня была по суб­бо­там, и туда воло­чи­лись со сво­и­ми тази­ка­ми и вени­ка­ми сна­ча­ла мужи­ки, а потом и жены с детьми. Но я баню не люби­ла. Мало того, что меня воро­ти­ло от тес­но­ты голых тел в горя­чем пару, – там люди еще почему-​то обна­жа­лись не толь­ко в телес­ном смыс­ле. Кто-​то норо­вил влезть не в оче­редь за горя­чей водой, кому-​то воды вооб­ще не хва­та­ло, кто-​то парил­ся, пле­ща на кам­ни воду, не обра­щая вни­ма­ния на дет­ские ротиш­ки, изне­мо­га­ю­щие от жары. И еще пуга­ли обвис­лые гру­ди тети Паши – как при­зрак буду­ще­го, что ли… Не то что­бы я все это осо­зна­ва­ла, но все это вме­сте мне не нра­ви­лось. Мать, торо­пясь, мыла нас с Ната­хой (уж эти Наташ­ки­ны длин­ню­щие воло­сы!), и ей не все­гда уда­ва­лось тол­ком вымыть­ся самой – воды не хва­та­ло. Нра­ви­лось в бане одно: див­ные мам­ки­ны каш­та­но­вые воло­сы ниже поя­са, кото­рые она толь­ко в бане и рас­пус­ка­ла.

Теперь у мамы есть своя бань­ка. Ей повез­ло. Толь­ко вот рас­пус­кать по голым пле­чам уже нече­го – «Так жизнь-​то идет, доча».

Мать и бизнес

Посколь­ку теперь село сто­ит не на шос­сей­ке, а на трас­се, все заня­лись при­до­рож­ной тор­гов­лей: кто от нуж­ды, кто из азар­та. Мать тоже выстав­ля­ет к забо­ру наш дет­ский сто­лик («живой еще!»), поте­ряв­ший, увы, самую инте­рес­ную часть – пре­крас­ный выдвиж­ной ящи­чек. Кар­тош­ка в ведер­ках, мор­ковь, пуч­ки зеле­ни, а в сезон – яго­ды, поми­до­ры и огур­цы. Сосе­ди с парал­лель­ной ули­цы, кото­рым повез­ло мень­ше: живут не у доро­ги – уже ран­ним утром при­хо­дят к нам: «Баба Ира, я у тебя свое-​то выстав­лю!» Баба Ира гор­дит­ся этим дове­ри­ем страш­но и силь­но пере­жи­ва­ет, если про­дать «сосед­ское» не уда­ет­ся. А не уда­ет­ся часто: мать ино­гда сокру­ша­ет­ся, что живем «посе­ред­ке дерев­ни», и про­ез­жа­ю­щие, пока до нас добе­рут­ся, уже зато­ва­ри­лись. «Мам, да пре­кра­ти ты этот… биз­нес, денег что ли, не хва­та­ет?» – «Вот ты, Вер­ка, вро­де умная, а дур­ная. День­ги, конеч­но, не лиш­ние. А куда я все с огорода-​то дену?» – «Так не сади столь­ко!» – «Дак ведь грех это – зем­лю забро­сить!» Повез­ло нам с архе­ти­па­ми…

Под корень

Отец пер­вым поса­дил в «садоч­ке» у железно­дорожной казар­мы, в кото­рой мы жили, дико­вин­ное дере­во – виш­ню. Как-​то очень быст­ро оно вырос­ло, и в один пре­крас­ный день зацве­ло. Мы каж­дый день бега­ли смот­реть, завя­за­лись ли на вишне яго­ды, или это «пусто­цвет». Завя­за­лись. Созре­ли. На сле­ду­ю­щий день отец назна­чил сня­тие уро­жая и при­гла­сил всех казар­мен­ских дети­шек «на виш­ню». Все зна­ли, что дядя Толя делит поров­ну гру­ши, кото­рые он собе­зьян­ни­чал у деда Гера­си­мен­ко, и с виш­ня­ми не обма­нет. Утром отец нашел нашу вишен­ку на шос­сей­ке. Она была сре­за­на под корень, яго­ды с нее, «смот­ри, обо­жра­ны впо­пы­хах». Сда­ет­ся мне, тому, «жрав­ше­му впо­пы­хах», креп­ко не повез­ло.

Володя

Каж­дый день с бая­ном через пле­чо Володь­ка Ере­мин шагал мимо наше­го дома за пять кило­мет­ров в сов­хоз – к учи­те­лю музы­ки. Народ в Володь­ки­ну блажь не верил и посме­и­вал­ся над сыноч­ком учи­те­ля исто­рии, кото­рый от нече­го делать шаста­ет тут вто­рой год с этой пили­кал­кой. А потом в клу­бе тетки-​дядьки боя­лись дышать, когда рыжий Володь­ка играл на баяне «Кару­сель» – слож­ней­шую пье­су, насла­жда­ясь тем, что паль­цы его могут всё. И еще он пел. И руко­во­дил целый год школь­ным хором, куда собрал 63 чело­ве­ка. Ника­ких нот мы не зна­ли, а про­сто слу­ша­ли, как поет Вла­ди­мир Алек­се­е­вич, и повто­ря­ли за ним. И у Коль­ки Дро­мен­ко, отпе­то­го цыганенка-​двоечника, вдруг обна­ру­жил­ся бас, и Коль­ка окон­чил свои восемь клас­сов в соли­стах и твер­дых тро­еч­ни­ках. И «дол­го будет Каре­лия снить­ся» тем, кто слы­шал неж­ный и силь­ный голос дото­ле непри­мет­ной Ната­ши Тер­ля­ко­вой. Дерев­ня вдруг как-​то заулы­ба­лась и про­свет­ле­ла: «Ты куда это, ска­жен­ный, несешь­ся?» – «На хор!!!» – «А, на хор. Ну иди-​иди».

…Гово­рят, Воло­дя успел выучить сына игре на баяне. Повез­ло.

Латурики

Лату­ри­ки – это лепеш­ки из про­шло­год­ней кар­тош­ки, кото­рую слу­чай­но про­пу­сти­ли осе­нью при коп­ке. Её нахо­ди­ли вес­ной. В 46‑м году, рас­ска­зы­ва­ла мать, лату­ри­ки для обес­си­лен­ных от голо­да людей были лаком­ством. Мы при­ста­ли к ней: и нам испе­ки! Дол­го отго­ва­ри­ва­лась, но испек­ла. Прав­да, доба­ви­ла немно­го немыс­ли­мо­го в 46‑м мас­ла: «А то ить есть не ста­не­те!». Но и с мас­лом мы есть их не смог­ли. Запи­вая отвар­ную кар­тош­ку про­сто­ква­шей, мы поре­ши­ли, что мам­ку боль­ше спра­ши­вать про лату­ри­ки и лебе­ду не будем, а то она что-​то, меся лату­ри­ко­вое тесто, пела нера­дост­ную пес­ню «Вьет­ся в тес­ной печур­ке огонь». А луч­ше попро­сим ее сшить из чего-​нибудь нам новые сара­фа­ны — когда она шьет, то поет радост­ную:

Про­ле­та­ют кони шля­хом каме­ни­стым,
В стре­ме­ни при­встал пере­до­вой.
И по эскад­ро­ну бойцы-​кавалеристы,
Под­тя­нув пово­дья, выле­та­ют в бой.
В бой за Роди­ну, в бой за Ста­ли­на,
Бое­вая честь нам доро­га.
Кони сытые бьют копы­та­ми,
Встре­тим мы по-​сталински вра­га!