Никита Брагин. Был зимний вечер

НИКИТА БРАГИН
Ники­та Юрье­вич родил­ся в 1956 году. Док­тор геолого-​минералогических наук, глав­ный науч­ный сотруд­ник Гео­ло­ги­че­ско­го инсти­ту­та РАН (Москва), член Сою­за писа­те­лей Рос­сии. Побе­ди­тель и при­зер мно­гих твор­че­ских кон­кур­сов, в том чис­ле поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са Все­рос­сий­ско­го фести­ва­ля автор­ской пес­ни име­ни Вале­рия Гру­ши­на (2011, 2013, 2019), фести­ва­ля «Сло­вен­ское поле» Псков­ской ОО СП Рос­сии (2018), Все­рос­сий­ско­го поэ­ти­че­ско­го кон­кур­са име­ни Сер­гея Есе­ни­на (2018). Автор деся­ти сбор­ни­ков сти­хов.
Живёт в Москве.

---

Московское Рождество

Одна­жды, не в силах раз­ве­ять беду,
на ста­рую ули­цу я побре­ду,
рыдая род­ны­ми сти­ха­ми,
и будет хру­стеть под нога­ми хру­сталь
слу­чай­ной сосуль­ки, и всхлип­нет печаль,
в пеще­ру вой­дя за волх­ва­ми.

И будут шеп­тать­ся с мла­ден­цем волы,
и анге­лы вста­нут на кон­чик иглы,
и в бисе­ре овцы воз­ля­гут,
и вырвет­ся вздо­хом – про­сти, не могу,
и бусин­кой спря­чет­ся в рых­лом сне­гу
сле­зы неве­со­мая вла­га.

Уко­лы моро­за, ожог мишу­ры,
бла­жен­ных и нищих ноч­ные пиры,
да звезд оди­но­кие крош­ки…
Москва, ты бела, слов­но лоб­ная кость,
Москва, ты сти­ха­ми про­ши­та насквозь –
надеж­ной ахма­тов­ской стёж­кой.

Ты при­мешь меня без объ­я­тий и слов,
ты скро­ешь неров­ные строч­ки сле­дов
позем­кой, искри­стой и зыб­кой,
и боль­ше не надо ни рит­мов, ни тем –
сне­жин­ка в ладо­ни, в душе Виф­ле­ем,
а в серд­це – невин­ность улыб­ки.

Снеговик

Снег ложит­ся ман­ти­ей монар­шей
в кисточ­ках сибир­ских гор­но­ста­ев;
Питер Брей­гель, по про­зва­нью Стар­ший,
исху­дав­ший кален­дарь листа­ет;
Рож­де­ства пре­лю­дия и фуга
вьют узор мороз­но­го вен­ка –
рас­ска­жи под музы­ку, подру­га,
как лепи­ли мы сне­го­ви­ка.

Мы друг дру­га взрос­лы­ми счи­та­ли,
но зима пове­рить не хоте­ла,
кутая в сереб­ря­ные шали
сон­ных сосен сол­неч­ное тело;
и была мину­та, слов­но месяц –
веч­ность рас­сы­па­ла сне­го­пад,
и узор заин­де­вев­ших лест­ниц
лил­ся по хол­мам в Нескуч­ный сад.

Сне­го­вик был малень­ким сло­нён­ком –
очень труд­но вылеп­лял­ся хобот,
и в руке дро­жа­ло струн­кой тон­кой
серд­це ожи­вав­ше­го сугро­ба;
пла­ка­ла в ладонь сле­зою талой
смёрз­ша­я­ся вареж­ка твоя,
а любовь жда­ла и обре­та­ла
память, что живее бытия.

Солотча

Солот­ча милая, уснув­шая в сне­гу
как шиш­ка с золо­ты­ми семе­на­ми!
Поде­лишь­ся со мной сво­и­ми сна­ми,
пока я твой покой посте­ре­гу?

Кра­са сос­ны и кре­пость кир­пи­ча
плы­вут косы­ми строч­ка­ми на белом –
их тихий строй мне толь­ко что напе­ла
зака­та литур­гий­ная пар­ча.

И я спе­шу, род­ная, за тобой,
вослед изги­бам луко­виц и гроз­дьев,
по коле­ям в под­ко­вах и поло­зьях
в твой дух – и смо­ля­ной, и зер­но­вой!

Морозной зимой

Вель­мож­ная щед­рость мороз­ной зимы,
роня­ю­щей белую шубу
на клад­бищ квад­ра­ты, на сва­лок хол­мы,
на ржа­вые рель­сы и тру­бы…
Кто хочет – исчис­ли ее янва­ри,
кто может – о звез­дах ее гово­ри,
раз­жав поси­нев­шие губы.

Не слы­шит она раз­го­во­ров люд­ских,
не пом­нит она пусто­сло­вий,
при­сы­пет поро­шей и эти листы
опав­ших стра­стей и любо­вей,
а серд­це сту­чит все силь­ней и силь­ней,
тума­нит­ся свет город­ских фона­рей,
а тени в сне­гу все лило­вей.

Спе­шу что есть силы, молюсь на ходу,
вдох­нув обжи­га­ю­щий иней,
смах­нув со сле­за­ми ноч­ную звез­ду,
про­пав­шую в снеж­ной перине…
Как бабы и кре­по­сти дет­ской поры,
во прах ледя­ной раз­ле­те­лись миры,
раз­ве­я­лись пылью в пустыне.

Исчез­ли, умолк­ли, и вновь роди­лись
узла­ми сти­хий и созву­чий!
Взы­ваю из клет­ки – тво­рись и про­длись,
мой выкрик, мой при­ступ, мой слу­чай!
Мое заблуж­де­ние, звон­кая ложь,
мой ста­рый чер­во­нец, затер­тый как грош,
мой воз­дух, и льди­стый, и жгу­чий…

* * *

О, как тогда хоте­лось вырас­ти
и встать, отря­хи­вая голо­ву
от нашей плес­не­ве­лой сыро­сти,
от неба, туск­ло­го как оло­во,
и жизнь, пустую и слу­чай­ную,
сме­сти как пепел, как песок,
как ста­рую завар­ку чай­ную
смы­ва­ет све­жий кипя­ток.

И как сей­час жале­ешь про­шлое,
при­шед­ше­е­ся не по воз­рас­ту –
все эти зер­на непро­рос­шие,
про­сы­пан­ные в мусор, попу­сту,
и ангел горь­ко улы­ба­ет­ся
над нашей мышьей суе­той,
а снег все валит­ся и валит­ся,
сырой, хлоп­ча­тый и густой…

Ангелы

Беле­ют анге­лы на клад­би­ще
за древ­ней кре­пост­ной огра­дой,
дере­вья сбра­сы­ва­ют руби­ща,
вез­де бес­си­лие рас­па­да.
Идешь – чем далее, тем глу­ше,
во мху гра­нит и кир­пи­чи,
и тиши­на прон­за­ет уши,
хоть во весь голос закри­чи.

Кому кри­чать? Здесь толь­ко анге­лы,
да и от них ты отго­ро­жен.
Так вирус из про­зрач­ной ампу­лы
к живо­му вырвать­ся не может –
оста­лось толь­ко ждать и слу­шать
как веют кры­лья за стек­лом –
так посре­ди вели­кой суши
вда­ли уга­ды­ва­ешь гром.

И веришь ангель­ской гар­мо­нии,
кото­рая в сто­лич­ном гаме
рас­се­ет­ся – лишь толь­ко тронь ее
неосто­рож­ны­ми рука­ми.
Мол­чишь, и кажет­ся, что дышишь
сырой клад­би­щен­ской зем­лей,
и на душе все тише, тише,
и все уга­да­но зимой.

Перечитывая Достоевского

1

Васи­льев­ский ост­ров, шестая линия,
ледя­ная коро­ста подер­ну­та ине­ем,
вся мосто­вая вдрызг рас­ку­ро­че­на,
дым про­плы­ва­ет рва­ны­ми кло­чья­ми…
Мой веч­ный город, твоя неустро­ен­ность
четы­ре­жды сорок раз упо­ко­е­на,
болот­ной, ржа­вой водой омы­тая,
и сле­ва, и спра­ва, укры­та пли­та­ми.
Шеп­чешь, род­ная, сквозь гли­ну мерз­лую,
рыдая и тая блед­ны­ми вес­на­ми…
Тебя забы­ли, жуя пирож­ные,
по тво­ей моги­ле скри­пят подош­ва­ми…
Кто ска­жет малень­кой на плач ее горь­кий.
где ее мамень­ка
и Азор­ка?

2

Мок­ро­го сне­га рас­кис­шие хло­пья
лип­нут на про­во­да,
каж­дую зиму судь­ба холо­пья,
к сча­стью, не навсе­гда.
В тем­ном и гряз­ном полу­под­ва­ле
тихая жизнь корот­ка.
Пом­нишь, как в дет­стве тебя цело­ва­ли,
пом­нишь – род­ная рука…
Лег­кие сан­ки, летя­щие с гор­ки,
неж­ный и жгу­чий сугроб,
пом­нишь… сквозь веч­ность в пау­чьей камор­ке,
тем­ной и тес­ной как гроб.

3

Этот образ, раз­ве­ян­ный в белых ночах,
этот блед­ный цве­ток, он увял и зачах,
он уснул в кир­пи­че и бетоне,
этот белый пла­ток, обле­тев­ший листок
рас­тво­рил­ся в кана­лах, капе­лью истек,
и не бьет­ся уже, и не сто­нет.

Это вы все кри­чи­те, сры­ва­ясь в над­рыв,
и, похмель­ную ругань до дна пере­рыв,
ковы­ря­е­те гряз­ные раны,
упи­ва­е­тесь болью, под ног­тем скре­бя,
толь­ко види­те ближ­них не луч­ше себя,
и не глуб­же пусто­го ста­ка­на.

А о нем, горе­мыч­ном, не помни­те вы,
и лежит он, затоп­тан­ный в кло­чьях тра­вы,
и, губу про­ку­сив, уми­ра­ет.
На воро­ньем пиру, на холод­ном вет­ру
Не смол­чу, не совру, и сле­зу не утру –
с ним Рос­сия – до само­го края.

4

Ты куда пока­тил­ся, бобок-​колобок?
По моги­лам качусь, по моги­лам
в нерас­ска­зан­ный мир, где неве­до­мый бог,
а душа даже сказ­ки забы­ла.
Там зрач­ки рас­тво­ря­ют­ся в талой воде,
напол­ня­ют­ся уши капе­лью…
Это вро­де бы здесь, а на деле нигде,
про­сто в ому­те сна и без­де­лья.

Мы и в жиз­ни сво­ей слов­но те мерт­ве­цы,
гово­рим и тасу­ем пустое,
а слова-​то в огне. да в кана­ле кон­цы,
и сле­за – мышья­ко­вым насто­ем.
А насту­пит пора, и ложись, поми­рай
под сосед­ский назой­ли­вый шепот,
и под­ни­мут воро­ны раз­нуз­дан­ный грай,
как стер­вят­ни­ки после пото­па.

5

Боль­ные и блед­ные лица про­хо­жих,
пепель­ный сумрак и мок­рый снег,
смут­ный год без остат­ка про­жит,
желез­ный век про­дол­жа­ет бег.
Кровь мере­щит­ся в чер­ных лужах,
в буром камне, битом стек­ле,
пульс вытал­ки­ва­ет нару­жу
сгуст­ки зем­ли, пузы­ри на игле.

Жаж­да – с горо­дом пород­нить­ся!
Дер­жать его огни и кре­сты,
листать и слы­шать его стра­ни­цы,
познать весь ужас его кра­со­ты!
Чув­ству­ешь кап­ли огнен­ной ста­ли,
холод моло­та у вис­ка,
а в под­со­зна­нии зары­да­ли
буков­ки дет­ско­го днев­ни­ка!

Вды­ха­ешь тлен­ный воз­дух линий,
сырую измо­рось мерт­вых стен,
где сле­зы дав­но обра­ти­лись в иней,
и память уже не вста­ет с колен.

Снег

Рас­сы­пь­ся, снег! Я сле­дом за тобой
на это дев­ствен­ное покры­ва­ло
по лест­ни­це из тем­но­го под­ва­ла
взбе­гу, вды­хая холод голу­бой!

А даль­ше – пусть пошлют хоть на убой,
в кро­меш­ные пучи­ны и про­ва­лы –
про­сто­ры сне­го­во­го пере­ва­ла
оста­нут­ся надеж­дой и судь­бой.

А память – как меч­та о про­шло­год­нем,
чем даль­ше уле­та­ет, тем сво­бод­ней
её неуправ­ля­е­мый полет.

Пре­крас­ное из пра­ха под­би­рая,
она летит, а небо дого­ра­ет…
Пото­ро­пись, твой день вот-​вот прой­дет!

Солярис и сочельник

Был зим­ний вечер. В Ново­де­ви­чьем
зво­нарь всхо­дил на коло­коль­ню,
над кры­ша­ми Пер­во­пре­столь­ной
лег­ко кру­жил­ся сон­ный снег.
Он был как саван цеса­ре­ви­ча,
в нем соче­та­лись воеди­но
лебя­жий пух, лесов седи­ны,
покой зем­ли и мыс­ли бег.

Сочель­ник полон был «Соля­ри­сом»,
уви­ден­ным тогда впер­вые –
костер и хло­пья сне­го­вые,
и Брей­гель, и, конеч­но, Бах.
Рас­кры­лась необъ­ят­ным пару­сом
Все­лен­ная люб­ви и горя,
и музы­ка зва­ла, как море,
и уми­ра­ла на губах.

И вдруг в мороз­ном тихом воз­ду­хе
так ска­зоч­но и так неждан­но
отве­тил музы­ке орган­ной
высо­кий коло­коль­ный звон,
и гар­мо­ни­че­ские отзву­ки
тек­ли сквозь душу и встре­ча­лись,
и мир стал молод как в нача­ле
тру­дов, дер­за­ний и вре­мен.

Какое сча­стье быть услы­шан­ным!
Не сиро­той, а млад­шим сыном
стать перед Сущим и Еди­ным
в мороз­ном звоне Рож­де­ства.
Сотвор­че­ство не зна­ет лиш­не­го,
сотвор­че­ство свет­ло и радо
как строй­ность елей – сне­го­па­ду,
как солн­цу – веш­няя тра­ва.

Роман о Лон­доне

Роман о Лон­доне в рож­де­ствен­ской ночи,
в сухих кри­стал­ли­ках искус­ствен­но­го сне­га –
они летят сквозь теп­лые лучи
вит­рин и фона­рей и пада­ют с раз­бе­га,
на чер­ни мосто­вых мер­цая сереб­ром…
Зима здесь – мишу­ра, иллю­зия, леген­да,
где Тем­за подо льдом, и где холод­ный дом,
и леде­не­ет серд­це, сдан­ное в арен­ду…
Нет, все дав­но не так, в ком­фор­те Оксфорд-​Стрит –
там све­тят­ся гир­лян­ды и рога оле­ньи,
и газ в сыром тумане боль­ше не горит,
и не зовет сле­зу рож­де­ствен­ское пенье.
Лишь кожа кореш­ков доб­рот­ных ста­рых книг
хра­нит теп­ло ками­на и туман за две­рью,
и к дым­но­му Ист-​Энду под­хо­дя­щий бриг,
и веру, что в кре­дит зало­же­на без­ве­рьем.
Я при­знаю любовь – про­сти­те, ваша честь,
не осуж­дай­те мой поклон ушед­шей сла­ве!
Роман о Лон­доне – ну как не пере­честь,
и этот город – с кем его оста­вить?

Костер

Уехать бы в какой-​нибудь Надым,
зази­мо­вать в засне­жен­ном бара­ке,
зажечь огонь, под новый год, во мра­ке,
дыша моро­зом, жгу­чим и седым.

При­щу­рить­ся на лист­вен­нич­ный дым,
наре­зать мясо, дать шма­ток соба­ке,
и, забы­вая город­ские вра­ки,
уви­деть мир про­стым и моло­дым.

Проснусь и чув­ствую ску­пым и ста­рым
свой город, и к рутин­но­му тру­ду
опять иду по скуч­ным тро­туа­рам.

Сре­ди тол­пы я элек­трич­ку жду
и вспо­ми­наю совер­шен­ным даром
костер в ночи, да ясную звез­ду.

* * *

В гар­мо­нии костер и пада­ю­щий снег,
в них зер­на жар­ких звезд и лед­ни­ков про­рост­ки,
в них треск горя­щих дров и по моро­зу поступь,
пред­ощу­ще­нье дня и ночи обе­рег.

Огонь ста­рин­ных букв, гла­го­лей и омег,
хру­сталь­ные кре­сты собо­ров и пого­стов
друг с дру­гом гово­рят так искренне и про­сто,
что вре­мя слы­шит их и замед­ля­ет бег.

Тогда вста­ет душа, сме­тая хло­пья пра­ха,
рож­да­ют­ся миры в орган­ном строе Баха,
и льет­ся тихий свет кри­стал­ла и све­чи.

Тор­же­ствен­ность зимы и мимо­лет­ность искры…
Дыха­ние люб­ви так горя­чо и близ­ко,
что само­му себе вну­ша­ешь – помол­чи.

* * *

Тра­ва да мох с цве­та­ми впе­ре­меш­ку
меж пятен сне­га, талой сине­вы.
Осво­бо­дил­ся – рас­цве­тай, не меш­кай,
и с нетер­пе­ньем каж­дый луч лови.

Так и живем – в корот­кий лет­ний про­блеск
любовь и смерть одним вен­ком собрав,
а даль­ше тьма, зимы сле­пая про­пасть,
как толь­ко завер­шит­ся ледо­став.

И будет небо в доныш­ке ста­ка­на,
оско­лок солн­ца в жар­ком уголь­ке,
в замерз­шей кап­ле серд­це оке­а­на,
и веч­ность в обле­тев­шем лепест­ке.

Зимний пейзаж в стиле Питера Брейгеля Старшего

1. Семидесятые

Рож­де­ствен­ско­го леса тиши­на
разо­рва­на, орут воро­ньи стаи…
Ильич Вто­рой стре­ля­ет в каба­на
и точ­но под лопат­ку попа­да­ет!
Густая кровь и воро­не­ный ствол,
при­по­ро­шён­ный ине­ем кара­куль,
а сза­ди, как еги­пет­ский ора­кул,
про­сту­жен­ный Чер­нен­ко подо­шел…
Души­стым паром зады­ша­ла стер­лядь,
раз­ва­ри­ва­ясь в огнен­ном кот­ле…
Добы­чу осве­же­вы­ва­ет челядь,
и вод­ка стек­ле­не­ет на сто­ле.

Поодаль воз­ни­ка­ет мир иной –
хану­ри­ки из леса тащат елки,
гла­за коро­вы, тощей и боль­ной,
как стек­ло­та­ры блек­лые оскол­ки.
Шумит пред­но­во­год­нее село,
получ­ку рас­пы­ляя в мага­зине…
Убо­гой потре­би­тель­ской кор­зине
пора ска­зать – что было, то про­шло.
В Моск­ву, в Моск­ву – гудят локо­мо­ти­вы,
за кол­ба­сой несут­ся поез­да,
пор­ха­ют ново­год­ние моти­вы,
горит пяти­ко­неч­ная звез­да.

И насту­па­ет празд­ник у детей,
и на санях по сне­го­вым пери­нам
сме­нив­ший чудо­твор­ца чаро­дей
везет шары, кон­фе­ты, ман­да­ри­ны…
А утром солн­це груд­кой сне­ги­ря
рож­да­ет­ся в мороз­ном оке­ане,
кровь на губах, да иней на экране –
весь Юрье­вец под небом янва­ря
живой кар­ти­ной, зер­ка­лом было­го
наив­но смот­рит в тем­ный объ­ек­тив –
так веру­ю­щий ищет образ Бога,
лам­па­дою ико­ну осве­тив.

А даль­ше – вся огром­ная стра­на
на пере­крест­ках свя­то­сти и сквер­ны
смы­ва­ет пеле­ну хмель­но­го сна,
и золо­то горит в про­ре­хах чер­ни.
Но церк­ви обез­глав­лен­ные спят
над пра­хом пере­ко­пан­ных пого­стов,
а для тол­пы все празд­нич­но, все про­сто,
все суе­та – от голо­вы до пят.
И, сле­дуя вра­ще­нию пла­не­ты,
идут в постель сво­бод­ные от вах­ты,
а меж­кон­ти­нен­таль­ная раке­та
тре­вож­но спит в сухой про­хла­де шах­ты.

2. Сорок лет спустя

Без­мол­вие в зави­дов­ских лесах,
надев­ших гор­но­ста­е­вые шубы.
Лег­ко мыш­ку­ет рыжая лиса,
не чуя ни стрел­ка, ни лесо­ру­ба.
Охо­та не в поче­те у вождей,
они теперь духов­ное взыс­ку­ют,
сме­нив ружье на свеч­ку вос­ко­вую,
поро­хо­вую копоть – на елей.
В забве­ние, как бабуш­ки­ны моды,
ушли при­ме­ты бреж­нев­ских вре­мен,
но что-​то зяб­ко рус­ско­му наро­ду,
и не духов­ным оза­бо­чен он.

Ища «сле­ды доволь­ства и тру­да»
нахо­дишь недо­воль­ство и без­де­лье,
и поне­во­ле вскрик­нешь – вот беда! –
когда пах­нет в лицо пале­ным зельем.
В Рос­сии пьют – и заку­си пол­но,
рас­пух­ли при­до­рож­ные хар­чев­ни,
где Богу душу отда­ли дерев­ни
неслыш­но, неза­па­мят­но, дав­но…
Утешь­ся – пусто­вать зем­ле недол­го –
идут – Кав­каз, Таджи­ки­стан, Китай…
Услы­шишь от Куба­ни и до Вол­ги
чужое сло­во сквозь воро­ний грай.

И все-​таки – посмот­ришь на детей,
и сам обра­ду­ешь­ся, как маль­чиш­ка,
за луч­шую из луч­ших ново­стей,
за Новый год, за фей­ер­вер­ка вспыш­ки,
за веру, что не гас­нет вопре­ки
все­му, что горо­дит сухой рас­су­док…
Еще – за то, что совер­ши­лось чудо,
где сло­вом, где каса­ни­ем руки.
Как буд­то смот­ришь на ска­ли­стый ост­ров,
на снег и уголь смот­ришь с высо­ты,
и удив­ля­ешь­ся – как это про­сто –
смерть на ладо­ни, а в душе цве­ты.

Рос­сия про­дол­жа­ет крест­ный путь,
Все­лен­ная все шире, все тем­нее,
и, раз­ду­вая сне­го­вую муть,
над полем непо­го­да сата­не­ет,
и буду­щее скры­то до поры.
Душа томит­ся на поро­ге тай­ны
и откры­ва­ет сле­по и слу­чай­но
пор­та­лы в неиз­вест­ные миры,
с надеж­дой слы­ша тихие при­ме­ты
неждан­ных и немыс­ли­мых вре­мен…
А в шах­те все по-​прежнему – раке­та…
О Боже, пода­ри ей тихий сон.

Фото авто­ра.