София Парнок.
Стынут свинцовые отсветы

СОФИЯ ПАРНОК

От редак­ции. София Яко­влев­на Пар­нок роди­лась 30.07(11.08) 1885 года в Таган­ро­ге. О её поэ­зии теп­ло отзы­ва­лись М. Воло­шин и В. Хода­се­вич. Ей сочув­ство­вал В. Мая­ков­ский. Пад­кие до дешё­вых спле­тен слои обще­ства при­пи­сы­ва­ли Пар­нок любов­ный роман с Мари­ной Цве­та­е­вой, посвя­тив­шей ей цикл сти­хов «Подру­га».
Мы наде­ем­ся, под­бор­ка сти­хов Софии Пар­нок подвиг­нет нерав­но­душ­но­го чита­те­ля на иссле­до­ва­ние жиз­ни и твор­че­ства поэтес­сы.

---

---

Белой ночью

Не небо – купол без­воз­душ­ный
Над голой белиз­ной домов,
Как буд­то кто-​то рав­но­душ­ный
С вещей и лиц совлек покров.

И тьма – как буд­то тень от све­та,
И свет – как буд­то отблеск тьмы.
Да был ли день? И ночь ли это?
Не сон ли чей-​то смут­ный мы?

Гля­жу на все про­зрев­шим взо­ром,
И как покой мой стран­но тих,
Гля­жу на рот твой, на кото­ром
Печать лоб­за­ний не моих.

Пусть лживо-​нежен, лживо-​ровен
Твой взгляд из-​под уста­лых век, –
Ах, раз­ве может быть вино­вен
Под этим небом чело­век!
1912–1915

* * *

Без ого­во­рок, без усло­вий
При­нять свой жре­бий до кон­ца,
Не обры­вать на полу­сло­ве
Само­до­воль­но­го лже­ца.

И само­му играть во что-​то –
В борь­бу, в любовь – во что горазд,
Поку­да к играм есть охо­та,
Поку­да ты еще зубаст.

Поку­да пра­вит миром шалый,
Какой-​то озор­ной азарт,
И смерть наве­ки не сме­ша­ла
Тво­их без­вы­иг­рыш­ных карт.

Нет! К чер­ту! Я сыта по гор­ло
Игрой – Демья­но­вой ухой.
Мозо­ли в серд­це я натер­ла
И засо­ри­ла дух тру­хой, –

Вот что оста­ви­ла на память
Мне жизнь,– упря­мая игра,
Но я смо­гу пере­упря­мить
Ее, про­кля­тую! …Пора!
2 нояб­ря 1932 г.

* * *

В душе, как в потух­шем кра­те­ре,
Просну­лась струя огне­вая, –
Сно­ва молюсь Божьей Мате­ри,
К бла­го­сти жен­ской взы­вая:

Накрой, сбе­ре­ги дитя мое,
Взле­лей под спа­си­тель­ной сенью
Самое слад­кое, самое
Злое мое муче­нье!

* * *

Вид­но, здесь не все мы люди-​грешники,
Что такая тиши­на сто­ит над нами.
Голу­би, незва­ные при­спеш­ни­ки
Вино­гра­да­ря, кру­жат­ся над лоза­ми.

Всех накры­ла голу­бая ски­ния!
Чтоб никто на све­те бес­при­ют­ным не был,
Опу­сти­лось лас­ко­вое, синее,
Над сада­ми вече­ре­ю­щее небо.

Дет­ские шаги шур­шат по гра­вию,
Вете­рок мор­ской вуаль колы­шет вдо­вью.
К наше­му вели­ко­му бес­сла­вию,
Вид­но, Гос­по­ди, снис­хо­дишь Ты с любо­вью.

* * *

Гос­по­ди! Я не доволь­но ль жила?
Берег обры­вист. Вода тяже­ла.
Сты­нут свин­цо­вые отсве­ты.
Гос­по­ди!..

Пол­ночь над горо­дом про­би­ло.
Ночь ненаст­ли­ва.
Свет­лы гла­за его добе­ла,
Как у яст­ре­ба…

Тело хмель­но, но душа не хмель­на,
Хоть и нема­ло хмель­но­го вина
Было со мно­ги­ми рос­пи­то…
Гос­по­ди!..

Ярость драз­ню в нем насмеш­кою,
Гибель кли­чу я, –
Что ж не ког­тит он, что меш­ка­ет
Над добы­чею?

* * *

И отшу­мит тот шум и отгро­хо­чет гро­хот,
кото­рым бре­дишь ты во сне и наяву,
и бре­до­вые выкри­ки заглох­нут, –
и ты почув­ству­ешь, что я тебя зову.

И будет тиши­на и сумрак синий…
И встре­пе­нешь­ся ты, тоскуя и скор­бя,
и вдруг пой­мешь, пой­мешь, что ты
 блуж­дал в пустыне
за сот­ни верст от само­го себя!

* * *
Заби­лись мы в крес­ло в сумер­ки –
я и тос­ка, сам-​друг.
Все мы дав­но б умер­ли,
да уме­реть недо­суг.
И жало­вать­ся неко­му
и не на кого пенять,
что жить –
 неко­гда,
и бун­то­вать –
 неко­гда,
и неко­гда – уми­рать,
что чело­век отча­ял­ся
воду в сту­пе толочь,
и маят­ник ума­ял­ся
качать­ся день и ночь.
25 апре­ля 1927,
вто­рой день Пас­хи.

* * *

Да, я одна. В час рас­ста­ва­нья
Сирот­ство ты душе пред­рек.
Одна, как в пер­вый день созда­нья
Во всей все­лен­ной чело­век!

Но что сулил ты в гне­ве сует­ном,
То суж­де­но не мне одной, –
Не о сирот­стве ль повест­ву­ют нам
При­зна­нья тех, кто чист душой.

И в том нет выс­ше­го, нет луч­ше­го,
Кто раз, хотя бы раз, скор­бя,
Не вздрог­нул бы от строч­ки Тют­че­ва:
«Дру­го­му как понять тебя?»

* * *

Выстав­ля­ет месяц рож­ки ост­рые.
Вече­ре­ет на серд­це тво­ем.
На каком-​то поза­бы­том ост­ро­ве
Оча­ро­ван­ные мы вдво­ем.

И плы­вут, плы­вут поля­ми сини­ми
Отцве­та­ю­щие обла­ка…
Опа­ха­ло с перья­ми пав­ли­ньи­ми
Чуть колы­шет смуг­лая рука.

К голо­ве моей ты кло­нишь голо­ву,
Чтоб нам думать думою одной,
И неж­ней вокруг вор­ку­ют голу­би,
Колы­бе­ля том­ный твой покой.

* * *

Пре­крас­ная пора была!
Мне шел два­дца­тый год.
Алмаз­ною пара­бо­лой
взви­вал­ся водо­мет.

Пушок валил­ся с топо­ля,
и с само­го утра
вокруг фон­та­на топа­ла
в аллее детво­ра,

и мир был необъ­ят­нее,
и небо голу­бей,
и в небо голу­бят­ни­ки
пус­ка­ли голу­бей…

И жизнь не боль­ше веси­ла,
чем топо­ле­вый пух, –
и страш­но так и весе­ло
захва­ты­ва­ло дух!

* * *

С пустынь доно­сят­ся
Коло­ко­ла.
По полю, по серд­цу
Тень про­плы­ла.

Час перед вече­ром
В тихом краю.
С дерев­цем встре­чен­ным
Я гово­рю.

Пти­чье­му посви­сту
Внем­лет душа.
Так бы я по све­ту
Тихо про­шла.