
ЛИДИЯ СЫЧЕВА
Прозаик, публицист, лауреат международных и всероссийских литературных премий. Автор книг «Вдвоём», «Три власти», «Уже и больные замуж повыходили», «Природа русского образа», «Дорога поэта», «Мы все ещё русские» и др. Главный редактор журнала «Молодое око» (МОЛОКО) и сайта «Славянство — Форум славянских культур».
День тот начинался счастливо для меня: я приехала на Валдай, когда только что прошел дождь. Как сейчас помню блестящие черные тротуары, умытые, свежие домики; деревья, радостно машущие ветвями — похоже, они тоже давно ждали дождя, и — дождались! Ноги сами вывели меня от вокзала к озеру, и я чуть не закричала от счастья — небо было голубое, прозрачное, высокое; озеро — тоже голубое-голубое, с лазурью, с чуть туманистой дымкой. По берегам тесно стояли леса, темно-зелёные, дремучие, а напротив, на острове, блистал золотыми луковками Иверский монастырь. Всё было соразмерно и нужно в этом пейзаже — одинокие тёмные лодки у причалов, острая осока, прозрачность голубой воды, воздух, напитанный недавним дождем и лесом, вера человека, так ладно украсившая природу, которую, казалось бы, ни в чем не превзойти, не победить и не превозмочь. Теперь, когда я вспоминаю этот день, мне кажется, что такие мгновения и составляют богатство человека, «золотой запас» человечества. Восхищение красотой лечит нас в тревоге, спасает в старости… Но это я думаю теперь, а тогда я просто стояла на зелёном, пахнущем июлем и всеми его травами берегу, и не в силах была оторвать взгляд от Валдая, монастыря, неба, летящей по делам чайки…
— Мы любим наше озеро, — сказала мне пожилая женщина, которая только что рассталась с подругой (долго они постояли!) и теперь поднималась от берега в свой дощатый дом. Женщина была в простеньком ситце, с добрым умным лицом — наверное, бывшая учительница. В ней угадывалась прошлая красота, да и сейчас она была красива трудно прожитой жизнью, честной, но всё же победившей невзгоды. Я радовалась ей также, как и озеру — её аккуратно прибранным волосам (седина закрашена хной), нитке бус — под рябину — на загорелой шее, благородным, словно тщательно прорисованным чертам лица. Я ответила ей, что я тоже полюбила озеро, что здесь по-другому дышится, и что всё дело в человеке, его внутреннем состоянии. И это наше внутреннее состояние, настрой, меняют мир и мы даже не догадываемся — насколько. Мир — такой, каким мы его видим… Говорила я сбиваясь, будто не вполне была уверена в том, что я хочу сказать; наверное, так это и было.
Учительница понимающе покачала головой и пошла. Я — осталась. У меня был большой, наполовину пустой рюкзак из камуфляжной ткани, белая кепка-бейсболка, сиреневая футболка, зеленые шорты. А ещё у меня была боль в груди — та самая, что с детства, сколько я себя помню, приносила мне столько забот — то я вдруг расстраивалась по пустякам, то приходила в тихий восторг и грусть, увидев, допустим, зелёный холм, то не могла усидеть на месте — тревожное ожидание счастья сжимало грудь, а счастья всё не было… В юности я «наломала дров», потому что не знала, как эту боль изжить, заставить её замолчать; нет, не то, чтобы очень болело, скорее, звало невесть куда; и почти нигде я не находила умиротворения, успокоения этому зову; всё меня что-то мучило, чему я не знала названия. А материальная жизнь моя, меж тем, шла своим чередом — люди покупали машины, дачи, планировали уже будущие дома своим детям, а я, стараясь подражать им, всё никак не могла понять: что я?, кто я?, зачем живу? Обидно и радостно было то, что многие другие, не задаваясь этими вопросами, жили припеваючи, а меня всё носило и звало по свету — то ли боль, то ли счастье — этого я не поняла и по сей день.
Но не во мне, в конце концов, дело. Всё-таки я подросла за годы юности, чуть привыкла к своим метаниям, и научилась, как мне казалось, слушать других. Озеро было большим, спокойным, синим и чем сильнее разгорался день, тем синее и ярче оно становилось; я двигалась по берегу, по натоптанной тропинке. Обезумев от асфальтов, я страстно полюбила проселочные дороги, дорожки, тропки, по ним легче шагается и думается; и они всегда выведут тебя к нужному месту. Тропинка была долгой, я — терпеливой; уж миновала я тенистый парк на берегу, тихий и чистый, а цель моего движения никак не обозначалась. Наконец я вышла к лодочной станции. Под паспорт и 50 рублей мне дали жестяную плоскодонку, я решительно бросила в неё камуфляжный рюкзак, бывало взялась за вёсла и уверенно двинулась к монастырю, не очень отдавая себе отчет в том, что я делаю.
Плеск голубой воды под тобой и солнце сверху, вдруг повеявший боковой ветер, и рыбаки у камышей, даль озера и даль жизни, которую ещё мне предстояло «прогрести», и храм, как результат «путешествия», и одиночество, которое всегда меня находит, а я его пытаюсь победить… До монастыря я дошла минут за сорок, почти не сбиваясь с курса, но на берегу, когда тащила лодку на песок, я уже слегка покачивалась от непривычной усталости и нервного возбуждения. Тут было много туристов, которые добрались на остров другим путем, по суше — невдалеке стояло несколько «Икарусов»; туристы глазели на озеро, на лодку и на меня, теперь я тоже входила в понятие «достопримечательность».
Я бродила по монастырскому двору, пытаясь понять уклад здешней жизни, её наполненность; видела, как радовались молоденькие девчонки в черном (послушницы?), когда их руководитель, тоже в черных длинных одеждах, принес им мороженое. И смех, и ах, и подпрыгивания от счастья… Неужели в монастыре, где так много «нельзя», можно быть счастливым, особенно в юности?! Другое дело, когда много пожил и увидел тщетность и суетность мирского, но в пору начала, цветения жизни… Мне было тревожно в этих стенах, как всегда тревожно перед тайной, на которую у меня нет прав, да и нет сил её постичь.
А на обратном пути я чуть не утонула. Поднялся ветер, и в центре озера, там, где какая-то несусветная глубина, забродила и заходила волна, вполне морская, и я не могла двинуться ни на шаг, сколько бы не налегала на вёсла. Более того, лёгкая моя посудина время от времени стала опасно крениться. Вот тебе и утренний тихий Валдай! Ладони мои пылали от мозолей, плечи гудели, пот застилал глаза. А главное, я не знала что делать — темные волны шли одна за другой, а ветер и не думал стихать, напротив, всё чаще я стала улавливать в нем опасную, нехорошую свежесть.
Отчаянное мое положение заметили рыбаки у камышей. Пренебрегая расстоянием, они стали мне что-то кричать, махать… Наконец я поняла, и начала забирать вправо, к заросшему осокой островку. Дело пошло. С грехом пополам, борясь с течением, я все-таки добрела до желанного спасения, долго отдыхала в затишье у берега, тут и ветер, наконец, стал чуть стихать. Долго еще, кружным путем — от островка до островка — я переходила через Валдай, а потом уже, не рискуя отходить от побережья, двинулась к лодочной станции, часто отдыхая и поглядывая на бурунное, неспокойное озеро.
Потом я долго лежала на берегу в траве; тело ныло, и вдруг я затосковала, закручинилась, что я одна здесь, что нет рядом моего любимого — я вспомнила его руки, его объятия, его поцелуи; я прижималась к траве так, как прижималась к нему, но скучала от этого еще больше. А еще вспоминала послушниц из монастыря с мороженным — в моей жизни, конечно, было много греха, но была и любовь — живая, как эта трава, иногда — смертельно-опасная, как нынешнее нахмурившееся озеро, и всегда — чувственно-высокая, дающая силу жить, надеяться, искать… В общем, я любила, и меня любили, и всё это было как-то связано с окружающей жизнью, вплетено в неё. Чувства создают мир, не мысль даже, не наука, не «прогресс», и уж, тем более, не думские законы, а чувства, и мне хорошо было в валдайской траве думать о моей любви и радоваться ей, и чувствовать, как кстати она здесь — в красках лета, которое было в высшем своём цветении…
К вечеру только я обрела жилищный покой и поселилась в «Гидре». До этого я обошла все здешние гостиницы и даже съездила за город на турбазу — тщетно, мест не было. День, так хорошо начавшийся, грозил закончиться ночевкой на вокзале. И тут один из прохожих, у которого я спросила совета, сказал, что мне нужно обратиться в «Гидру» — только что открытую крошечную гостиничку Гидрометеоинститута. В закатных лучах озерного солнца, усталая и голодная, я подходила к гостинице, сверяя с табличками домов записанный на бумажке адрес.
Небольшое двухэтажное здание стояло прямо на берегу Валдая, в двадцати шагах от воды. Пляж был крепко огорожен кованными решетками, вероятно, еще советского времени. Я толкнула калитку в ограде, вошла. На крылечке сидели два полуголых — до пояса — мужика. Один, тот, что в очках с большой оправой, мечтательно курил, другой, с темными казацкими усами, мирно читал толстую книжку.
— Ба, какими судьбами! — закричал мне очкастый как старой знакомой. — Неужто в наш шалаш?!
Я подошла близко, сказала «Здрасте», скинула рюкзак, слабо разогнала рукой табачный дым и плюхнулась на крылечко. Очкастый воспитанно притушил окурок в майонезной банке. Усатый тихо закрыл книжку и посоветовался:
— Ну что, Эдик, надо идти искать коменданта?
— Надо, Юрик, надо! — радостно подтвердил Эдик и стал рассказывать товарищу дорогу.
Я — блаженствовала. И ноги, и руки, и голова — всё гудело, и как приятно было сидеть теперь на деревянных ступенях и как должное принимать галантную мужскую заботу.
— Откушаете, может, что Бог послал? — заглянул мне в глаза Эдик.
Я отрицательно мотнула головой.
— Потом, значит, как поселитесь, — рассудил мой благодетель. — Вы что же, по работе или как?
Я опять мотнула головой. А вечер плыл, плыл…
Пришла комендантша — красивая и наивная (и одинокая, как пояснил мне потом Эдик) женщина Надя, и почему-то очень смущаясь поселила меня в очень чистом, маленьком и уютном номере на втором этаже.
— Ну вот, — сказала она. — Ребятам хоть поговорить есть с кем теперь. А то мои орловские совсем заскучали.
Она ушла не оглядываясь и шагая скованно, неестественно прямо, а я лихорадочно вымылась, напудрила лицо и чуть подкрасила ресницы и губы, достала из рюкзака немнущийся женский наряд, глянулась напоследок в зеркало и царственно сошла, почти снизошла по лестнице вниз.
— Оля, — весело спросил меня Эдик. — Вы верите в любовь с первого взгляда?
Я сказала, что верю и невольно вздохнула, вспоминая своё.
Потом я сидела за большим, сколоченным из горбыля столом — на всю проектно-изыскательскую партию! — и ела суп, сваренный из пакетов, гречку с тушенкой, а на третье, конечно же, был крепкий чай в алюминиевой кружке. Шесть мужиков, подперевши головы руками, умильно смотрели на мой аппетит, а Эдик, тем временем, вводил меня в курс дела.
— Во-первых, — внушал он мне, — мы — орловские. Запомни — орловские ребята. Ты хоть знаешь-то вообще, что это за люди?!
— Бунин и Лесков, — кратко оторвала я голову от тарелки.
— Правильно, — похвалил меня Эдик. — Во-вторых, мы — лесники. Люди благородного труда, древнейшей профессии человечества. В‑третьих, мы…
— Командировочные, — ехидно вмешался чёрненький, со смеющимися глазками, мужичок.
— Молодец, Брагин, — строго поддержал его Эдик. — Поэтому в нашей партии налажен быт — готовим вечером по очереди и вас, Оля, ставим на полное довольствие. Утром — лёгкий завтрак, обед — не обессудьте — у нас в лесу, зато вечером — обильный ужин. Устроит вас, ваше величество, такой пансион?
— Мне стыдно, — сказала я, абсолютно бессовестным образом придвигая к себе миску с кашей. — Совестно и стыдно объедать орловских ребят, людей благородного труда и командировочных.
— Ничего не стыдно, — сказал Юрик, тот, что с казацкими усами. — Так и надо. А после ужина мы вас приглашаем на вечернее купание в Валдае…

Весь день орловские проводили в лесу — их группу перебросили в местный национальный парк, чтобы выполнить срочную работу. Они уезжали ранним утром на рафике, мотались по заповеднику, осматривали леса, озера и озерца, речки и родники, кормили оводов, отмечали больные деревья и планировали места возможных вырубок. Возвращались к вечеру. Как-то так вышло, что при общем внимании колонистов ко мне — Юрик, например, привозил мне из леса редких жуков, а Брагин — грибы, всё-таки Эдик особенно выделялся своими ухаживаниями, за что и получил от товарищей кличку «Кавалер». Мне нравилось, что он любит меня — бескорыстно и беспритязательно, с тем упорством заблуждения, которое бывает у мужчин. Я была не его — он это знал, но он часто рассказывал мне о своей жизни, которую я уж теперь позабыла, а вот чувство его весёлой, глубокой любви ко мне — помню. Он любил меня также, как я любила Валдай, утреннюю воду, над которой стоял пар, и казалось, что ты плаваешь в теплом, пахнущем всеми травами летнего поля молоке.
Вечерами мы сидели на ступеньках — иногда втроем — я, Эдик и Юрка. Мне запомнилось, как Юрка говорил:
— Сейчас в семьях рожают по одному ребенку. Чтобы показать, мы, мол, не больные, видите, ребеночка можем родить! Потому что если хочешь детей, то на одном не остановишься. Они как-то сами идут…
А я говорила о том, как мне жаль леса, и озера, и воды, и воздух, и от того, что природа скудеет, мне становится больно жить. Валдай чистый, но рыбы в нем почти нет, а из леса пропал зверь, а мужчина, наверное, не хочет детей, потому что вокруг него нет озера с рыбой, а леса — с птицей и зверьем, а так бы он всё это обязательно захотел, а женщина подчинилась бы — куда она денется!.. И еще я говорила, что человечество погубят клоны со вставными органами, наполовину или полностью синтетическими, и в лесах в будущем тоже не спрячешься — везде тебя настигнет радиация. А Эдик говорил, что во всём виновато образование, вернее, его отсутствие. Потому что люди даже не знают, как называются деревья, и поэтому им не жалко их губить. А если бы знали — подумали бы сначала… На берегу был одичавший парк со множеством кустарников и деревьев, Эдик взялся меня обучать: «Это — жимолость (следом звучало латинское название), это — калина, боярышник…» Но из незнакомого мне я твердо заучила одну ольху.
Мне, конечно, было немного стыдно, что я так припеваючи провожу время на Валдае, и ночами я слышала любимый голос, который меня звал, и я вжималась в белую простынь также сильно, как вжималась в зеленую траву на берегу, и эти минуты желаний были такими невыносимо мучительными, что я готова была родить и десять детей со всеми сопутствующими страданиями; родить, только бы утолить жажду моего любимого, в ком чувствовала я такую силу, которая легко перелетала через Валдайскую возвышенность. Это звала меня любовь, настоящая, единственная, какой уже никогда не будет в жизни, как не бывает второй юности или второй зрелости; я просто купалась ночами в этой любви, она поселяла тоску в каждой клеточке моего тела и я знала, что надо ехать, спешить домой, потому что никогда не надо испытывать чувство придуманными препятствиями; и от забот и воспоминаний я становилась все рассеянней, а мой кавалер Эдик всё печальней. У меня на Валдае оставалось только одно дело, которое я должна была завершить, чтобы со спокойной совестью покинуть эти места. Этим делом был Михаил Осипович Меньшиков, русский публицист, расстрелянный здесь в 1918 году на глазах своих детей. Кое-что я должна была понять и в нашей общей жизни.
Усадьбу на Вороньей горе, где жил в свои последние годы Меньшиков, я нашла легко, она оказалась совсем рядом от «Гидры». Дом был большой, но сильно запущенный, в нём, по-видимому, жили теперь несколько семей. Так оно и оказалось — сомнения мои прояснил бомжистого вида мужичок. Сашка был работником у одного из хозяев — косил сено, чистил навоз, носил воду скотине… Он же вызвался проводить меня на кладбище; дело было под вечер, и в сопровождении человека «из дурного общества» (дух от него, конечно, стоял тяжелый, так что я старалась держаться в отдалении, чтобы окончательно не пропитаться ароматами босяцкой жизни) мы ходко двинулись с горы.
По дороге Сашка поведал свою немудрящую биографию — детдомовский, жена померла, дочь учится в техникуме, а он зарабатывает на жизнь сбором бутылок да батрачеством. Бутылки, объяснял мне Сашка, лучше собирать ранним утром — меньше конкурентов и больше урожай… Я стала робко размышлять на темы, что, вот, озеро рядом, лето, жара и почему бы иногда Сашке не помыться… Поводырь мой был глубоко возмущен:
— Всё же чистое на мне! — он ударял по задубелым от грязи штанам и такой же, когда-то белой рубахе.
По пути он искусно выпросил у меня десятку на «маленькую».
— Жарко же, — заметила я. — Развезет.
— С маленькой ничего не будет, — авторитетно заверил Сашка.
Вся операция по приобретению в одном из частных домишек и выпиванию в кустах сирени самогонки заняла у него не более трех минут. Закусил он луковицей, извлеченной из кармана штанов.
Наконец мы пришли на кладбище. Мы стояли у могилы русского националиста: я, бомж Сашка да кладбищенский сторож Николай. Я читала выбитые на могильной плите слова: «Вера в Бога есть уверенность в высшем благе. Потеря этой веры есть величайшее из несчастий, какое может постигнуть народ», — и думала о своей жизни. Всё в ней проходило в каком-то смятении — святые и бомжи, орловские и валдайские, поиски истины и бездействие… Потом я спрошу в местном краеведческом музее у миловидной, по-столичному ухоженной научной сотрудницы:
— Ну, а кто расстрелял Меньшикова, известно?
Она посмотрела на меня так, будто я свалилась с Луны:
— Да ведь жиды его убили. За убеждения…
Дома (вот и «Гидра» стала мне домом!) я рассказывала орловским про Меньшикова, махала руками, пыталась пересказывать его статьи, чувствовала, что у меня не получается, что я не могу выразить то, что хочу, краснела, и чуть не плакала от всего этого. Ребята мои только головами качали. Остывала я в озере, в Валдае, а после, на берегу, смотрела на золотой Иверский монастырь, на глубину, где я по беспечности чуть не утонула, слушала плеск волны, и всё вздыхала, вздыхала… Но если никого не было рядом, я снова начинала «заводиться» и от волнения говорила вслух. Да, жизнь и смерть, и радость, и печаль, и ревность, и любовь — всё так переплетено в нас. И можно жизнь, — я уверена, — сделать красивей, чем она есть, хотя бы на протяжении того мига, когда ты живёшь. А красота живет в нас дольше, чем мы думаем. Живёт и держит нас на земле, привязывая к озерам и деревьям, небу и лесу.
…Орловские вышли меня провожать на крыльцо в полном составе. Мне было радостно, и я улыбалась, когда благодарила колонистов за гостеприимство и радушие. Мы пожали друг другу руки. Эдик, вздыхая, понес мой рюкзак на автобусную остановку.
Время ещё было. Я сидела на остановке и просто лучилась от счастья.
— Ну и кто он? — угрюмо поинтересовался Эдик.
Я пожала плечами: отвечать не имело смысла.
— Между прочим, каждый мужчина имеет право на счастье с каждой женщиной, которую он любит, — приободрился Эдик.
Я опять помолчала.
— Жалко, — вздохнул он. — В лесу дичаешь, поговорить охота. Работа-то какая, не приведи господи, я в тридцать лет ревматизм заработал, по болотам этим лазил.
— Привет Бунину, — сказала я.
— Будешь в Орле, заходи! — встрепенулся он.
Я покачала головой. Нет, не зайду. Я уже уехала отсюда и сегодня мне было больно под сердцем, снова я кляла свою непутевость и небо бежало в вечернее окно автобуса, так бежало, пока я не заснула в тревожном и счастливом предчувствии.



