Лидия Сычёва. Валдайское

Лидия Сычёва. Валдайское
ЛИДИЯ СЫЧЕВА
Про­за­ик, пуб­ли­цист, лау­ре­ат меж­ду­на­род­ных и все­рос­сий­ских лите­ра­тур­ных пре­мий. Автор книг «Вдво­ём», «Три вла­сти», «Уже и боль­ные замуж повы­хо­ди­ли», «При­ро­да рус­ско­го обра­за», «Доро­га поэта», «Мы все ещё рус­ские» и др. Глав­ный редак­тор жур­на­ла «Моло­дое око» (МОЛОКО) и сай­та «Сла­вян­ство — Форум сла­вян­ских куль­тур».

День тот начи­нал­ся счаст­ли­во для меня: я при­е­ха­ла на Вал­дай, когда толь­ко что про­шел дождь. Как сей­час пом­ню бле­стя­щие чер­ные тро­туа­ры, умы­тые, све­жие доми­ки; дере­вья, радост­но машу­щие вет­вя­ми — похо­же, они тоже дав­но жда­ли дождя, и — дожда­лись! Ноги сами выве­ли меня от вок­за­ла к озе­ру, и я чуть не закри­ча­ла от сча­стья — небо было голу­бое, про­зрач­ное, высо­кое; озе­ро — тоже голубое-​голубое, с лазу­рью, с чуть тума­ни­стой дым­кой. По бере­гам тес­но сто­я­ли леса, темно-​зелёные, дре­му­чие, а напро­тив, на ост­ро­ве, бли­стал золо­ты­ми луков­ка­ми Ивер­ский мона­стырь. Всё было сораз­мер­но и нуж­но в этом пей­за­же — оди­но­кие тём­ные лод­ки у при­ча­лов, ост­рая осо­ка, про­зрач­ность голу­бой воды, воз­дух, напи­тан­ный недав­ним дождем и лесом, вера чело­ве­ка, так лад­но укра­сив­шая при­ро­ду, кото­рую, каза­лось бы, ни в чем не пре­взой­ти, не побе­дить и не пре­воз­мочь. Теперь, когда я вспо­ми­наю этот день, мне кажет­ся, что такие мгно­ве­ния и состав­ля­ют богат­ство чело­ве­ка, «золо­той запас» чело­ве­че­ства. Вос­хи­ще­ние кра­со­той лечит нас в тре­во­ге, спа­са­ет в ста­ро­сти… Но это я думаю теперь, а тогда я про­сто сто­я­ла на зелё­ном, пах­ну­щем июлем и все­ми его тра­ва­ми бере­гу, и не в силах была ото­рвать взгляд от Вал­дая, мона­сты­ря, неба, летя­щей по делам чай­ки…

— Мы любим наше озе­ро, — ска­за­ла мне пожи­лая жен­щи­на, кото­рая толь­ко что рас­ста­лась с подру­гой (дол­го они посто­я­ли!) и теперь под­ни­ма­лась от бере­га в свой доща­тый дом. Жен­щи­на была в про­стень­ком сит­це, с доб­рым умным лицом — навер­ное, быв­шая учи­тель­ни­ца. В ней уга­ды­ва­лась про­шлая кра­со­та, да и сей­час она была кра­си­ва труд­но про­жи­той жиз­нью, чест­ной, но всё же побе­див­шей невзго­ды. Я радо­ва­лась ей так­же, как и озе­ру — её акку­рат­но при­бран­ным воло­сам (седи­на закра­ше­на хной), нит­ке бус — под ряби­ну — на заго­ре­лой шее, бла­го­род­ным, слов­но тща­тель­но про­ри­со­ван­ным чер­там лица. Я отве­ти­ла ей, что я тоже полю­би­ла озе­ро, что здесь по-​другому дышит­ся, и что всё дело в чело­ве­ке, его внут­рен­нем состо­я­нии. И это наше внут­рен­нее состо­я­ние, настрой, меня­ют мир и мы даже не дога­ды­ва­ем­ся — насколь­ко. Мир — такой, каким мы его видим… Гово­ри­ла я сби­ва­ясь, буд­то не вполне была уве­ре­на в том, что я хочу ска­зать; навер­ное, так это и было.

Учи­тель­ни­ца пони­ма­ю­ще пока­ча­ла голо­вой и пошла. Я — оста­лась. У меня был боль­шой, напо­ло­ви­ну пустой рюк­зак из каму­фляж­ной тка­ни, белая кепка-​бейсболка, сире­не­вая фут­бол­ка, зеле­ные шор­ты. А ещё у меня была боль в гру­ди — та самая, что с дет­ства, сколь­ко я себя пом­ню, при­но­си­ла мне столь­ко забот — то я вдруг рас­стра­и­ва­лась по пустя­кам, то при­хо­ди­ла в тихий вос­торг и грусть, уви­дев, допу­стим, зелё­ный холм, то не мог­ла уси­деть на месте — тре­вож­ное ожи­да­ние сча­стья сжи­ма­ло грудь, а сча­стья всё не было… В юно­сти я «нало­ма­ла дров», пото­му что не зна­ла, как эту боль изжить, заста­вить её замол­чать; нет, не то, что­бы очень боле­ло, ско­рее, зва­ло невесть куда; и почти нигде я не нахо­ди­ла уми­ро­тво­ре­ния, успо­ко­е­ния это­му зову; всё меня что-​то мучи­ло, чему я не зна­ла назва­ния. А мате­ри­аль­ная жизнь моя, меж тем, шла сво­им чере­дом — люди поку­па­ли маши­ны, дачи, пла­ни­ро­ва­ли уже буду­щие дома сво­им детям, а я, ста­ра­ясь под­ра­жать им, всё никак не мог­ла понять: что я?, кто я?, зачем живу? Обид­но и радост­но было то, что мно­гие дру­гие, не зада­ва­ясь эти­ми вопро­са­ми, жили при­пе­ва­ю­чи, а меня всё носи­ло и зва­ло по све­ту — то ли боль, то ли сча­стье — это­го я не поня­ла и по сей день.

Но не во мне, в кон­це кон­цов, дело. Всё-​таки я под­рос­ла за годы юно­сти, чуть при­вык­ла к сво­им мета­ни­ям, и научи­лась, как мне каза­лось, слу­шать дру­гих. Озе­ро было боль­шим, спо­кой­ным, синим и чем силь­нее раз­го­рал­ся день, тем синее и ярче оно ста­но­ви­лось; я дви­га­лась по бере­гу, по натоп­тан­ной тро­пин­ке. Обе­зу­мев от асфаль­тов, я страст­но полю­би­ла про­се­лоч­ные доро­ги, дорож­ки, троп­ки, по ним лег­че шага­ет­ся и дума­ет­ся; и они все­гда выве­дут тебя к нуж­но­му месту. Тро­пин­ка была дол­гой, я — тер­пе­ли­вой; уж мино­ва­ла я тени­стый парк на бере­гу, тихий и чистый, а цель мое­го дви­же­ния никак не обо­зна­ча­лась. Нако­нец я вышла к лодоч­ной стан­ции. Под пас­порт и 50 руб­лей мне дали жестя­ную плос­ко­дон­ку, я реши­тель­но бро­си­ла в неё каму­фляж­ный рюк­зак, быва­ло взя­лась за вёс­ла и уве­рен­но дви­ну­лась к мона­сты­рю, не очень отда­вая себе отчет в том, что я делаю.

Плеск голу­бой воды под тобой и солн­це свер­ху, вдруг пове­яв­ший боко­вой ветер, и рыба­ки у камы­шей, даль озе­ра и даль жиз­ни, кото­рую ещё мне пред­сто­я­ло «про­гре­сти», и храм, как резуль­тат «путе­ше­ствия», и оди­но­че­ство, кото­рое все­гда меня нахо­дит, а я его пыта­юсь побе­дить… До мона­сты­ря я дошла минут за сорок, почти не сби­ва­ясь с кур­са, но на бере­гу, когда тащи­ла лод­ку на песок, я уже слег­ка пока­чи­ва­лась от непри­выч­ной уста­ло­сти и нерв­но­го воз­буж­де­ния. Тут было мно­го тури­стов, кото­рые добра­лись на ост­ров дру­гим путем, по суше — невда­ле­ке сто­я­ло несколь­ко «Ика­ру­сов»; тури­сты гла­зе­ли на озе­ро, на лод­ку и на меня, теперь я тоже вхо­ди­ла в поня­тие «досто­при­ме­ча­тель­ность».

Я бро­ди­ла по мона­стыр­ско­му дво­ру, пыта­ясь понять уклад здеш­ней жиз­ни, её напол­нен­ность; виде­ла, как радо­ва­лись моло­день­кие дев­чон­ки в чер­ном (послуш­ни­цы?), когда их руко­во­ди­тель, тоже в чер­ных длин­ных одеж­дах, при­нес им моро­же­ное. И смех, и ах, и под­пры­ги­ва­ния от сча­стья… Неуже­ли в мона­сты­ре, где так мно­го «нель­зя», мож­но быть счаст­ли­вым, осо­бен­но в юно­сти?! Дру­гое дело, когда мно­го пожил и уви­дел тщет­ность и сует­ность мир­ско­го, но в пору нача­ла, цве­те­ния жиз­ни… Мне было тре­вож­но в этих сте­нах, как все­гда тре­вож­но перед тай­ной, на кото­рую у меня нет прав, да и нет сил её постичь.

А на обрат­ном пути я чуть не уто­ну­ла. Под­нял­ся ветер, и в цен­тре озе­ра, там, где какая-​то несу­свет­ная глу­би­на, забро­ди­ла и захо­ди­ла вол­на, вполне мор­ская, и я не мог­ла дви­нуть­ся ни на шаг, сколь­ко бы не нале­га­ла на вёс­ла. Более того, лёг­кая моя посу­ди­на вре­мя от вре­ме­ни ста­ла опас­но кре­нить­ся. Вот тебе и утрен­ний тихий Вал­дай! Ладо­ни мои пыла­ли от мозо­лей, пле­чи гуде­ли, пот засти­лал гла­за. А глав­ное, я не зна­ла что делать — тем­ные вол­ны шли одна за дру­гой, а ветер и не думал сти­хать, напро­тив, всё чаще я ста­ла улав­ли­вать в нем опас­ную, нехо­ро­шую све­жесть.

Отча­ян­ное мое поло­же­ние заме­ти­ли рыба­ки у камы­шей. Пре­не­бре­гая рас­сто­я­ни­ем, они ста­ли мне что-​то кри­чать, махать… Нако­нец я поня­ла, и нача­ла заби­рать впра­во, к зарос­ше­му осо­кой ост­ров­ку. Дело пошло. С гре­хом попо­лам, борясь с тече­ни­ем, я все-​таки добре­ла до желан­но­го спа­се­ния, дол­го отды­ха­ла в зати­шье у бере­га, тут и ветер, нако­нец, стал чуть сти­хать. Дол­го еще, круж­ным путем — от ост­ров­ка до ост­ров­ка — я пере­хо­ди­ла через Вал­дай, а потом уже, не рискуя отхо­дить от побе­ре­жья, дви­ну­лась к лодоч­ной стан­ции, часто отды­хая и погля­ды­вая на бурун­ное, неспо­кой­ное озе­ро.

Потом я дол­го лежа­ла на бере­гу в тра­ве; тело ныло, и вдруг я затос­ко­ва­ла, закру­чи­ни­лась, что я одна здесь, что нет рядом мое­го люби­мо­го — я вспом­ни­ла его руки, его объ­я­тия, его поце­луи; я при­жи­ма­лась к тра­ве так, как при­жи­ма­лась к нему, но ску­ча­ла от это­го еще боль­ше. А еще вспо­ми­на­ла послуш­ниц из мона­сты­ря с моро­жен­ным — в моей жиз­ни, конеч­но, было мно­го гре­ха, но была и любовь — живая, как эта тра­ва, ино­гда — смертельно-​опасная, как нынеш­нее нахму­рив­ше­е­ся озе­ро, и все­гда — чувственно-​высокая, даю­щая силу жить, наде­ять­ся, искать… В общем, я люби­ла, и меня люби­ли, и всё это было как-​то свя­за­но с окру­жа­ю­щей жиз­нью, впле­те­но в неё. Чув­ства созда­ют мир, не мысль даже, не нау­ка, не «про­гресс», и уж, тем более, не дум­ские зако­ны, а чув­ства, и мне хоро­шо было в вал­дай­ской тра­ве думать о моей люб­ви и радо­вать­ся ей, и чув­ство­вать, как кста­ти она здесь — в крас­ках лета, кото­рое было в выс­шем сво­ём цве­те­нии…

К вече­ру толь­ко я обре­ла жилищ­ный покой и посе­ли­лась в «Гид­ре». До это­го я обо­шла все здеш­ние гости­ни­цы и даже съез­ди­ла за город на тур­ба­зу — тщет­но, мест не было. День, так хоро­шо начав­ший­ся, гро­зил закон­чить­ся ночев­кой на вок­за­ле. И тут один из про­хо­жих, у кото­ро­го я спро­си­ла сове­та, ска­зал, что мне нуж­но обра­тить­ся в «Гид­ру» — толь­ко что откры­тую кро­шеч­ную гости­нич­ку Гид­ро­ме­тео­ин­сти­ту­та. В закат­ных лучах озер­но­го солн­ца, уста­лая и голод­ная, я под­хо­ди­ла к гости­ни­це, све­ряя с таб­лич­ка­ми домов запи­сан­ный на бумаж­ке адрес.

Неболь­шое двух­этаж­ное зда­ние сто­я­ло пря­мо на бере­гу Вал­дая, в два­дца­ти шагах от воды. Пляж был креп­ко ого­ро­жен кован­ны­ми решет­ка­ми, веро­ят­но, еще совет­ско­го вре­ме­ни. Я толк­ну­ла калит­ку в огра­де, вошла. На кры­леч­ке сиде­ли два полу­го­лых — до поя­са — мужи­ка. Один, тот, что в очках с боль­шой опра­вой, меч­та­тель­но курил, дру­гой, с тем­ны­ми казац­ки­ми уса­ми, мир­но читал тол­стую книж­ку.

— Ба, каки­ми судь­ба­ми! — закри­чал мне очка­стый как ста­рой зна­ко­мой. — Неужто в наш шалаш?!

Я подо­шла близ­ко, ска­за­ла «Здрасте», ски­ну­ла рюк­зак, сла­бо разо­гна­ла рукой табач­ный дым и плюх­ну­лась на кры­леч­ко. Очка­стый вос­пи­тан­но при­ту­шил оку­рок в май­о­нез­ной бан­ке. Уса­тый тихо закрыл книж­ку и посо­ве­то­вал­ся:

— Ну что, Эдик, надо идти искать комен­дан­та?

— Надо, Юрик, надо! — радост­но под­твер­дил Эдик и стал рас­ска­зы­вать това­ри­щу доро­гу.

Я — бла­жен­ство­ва­ла. И ноги, и руки, и голо­ва — всё гуде­ло, и как при­ят­но было сидеть теперь на дере­вян­ных сту­пе­нях и как долж­ное при­ни­мать галант­ную муж­скую забо­ту.

— Отку­ша­е­те, может, что Бог послал? — загля­нул мне в гла­за Эдик.

Я отри­ца­тель­но мот­ну­ла голо­вой.

— Потом, зна­чит, как посе­ли­тесь, — рас­су­дил мой бла­го­де­тель. — Вы что же, по рабо­те или как?

Я опять мот­ну­ла голо­вой. А вечер плыл, плыл…

При­шла комен­дант­ша — кра­си­вая и наив­ная (и оди­но­кая, как пояс­нил мне потом Эдик) жен­щи­на Надя, и почему-​то очень сму­ща­ясь посе­ли­ла меня в очень чистом, малень­ком и уют­ном номе­ре на вто­ром эта­же.

— Ну вот, — ска­за­ла она. — Ребя­там хоть пого­во­рить есть с кем теперь. А то мои орлов­ские совсем заску­ча­ли.

Она ушла не огля­ды­ва­ясь и шагая ско­ван­но, неесте­ствен­но пря­мо, а я лихо­ра­доч­но вымы­лась, напуд­ри­ла лицо и чуть под­кра­си­ла рес­ни­цы и губы, доста­ла из рюк­за­ка немну­щий­ся жен­ский наряд, гля­ну­лась напо­сле­док в зер­ка­ло и цар­ствен­но сошла, почти сни­зо­шла по лест­ни­це вниз.

— Оля, — весе­ло спро­сил меня Эдик. — Вы вери­те в любовь с пер­во­го взгля­да?

Я ска­за­ла, что верю и неволь­но вздох­ну­ла, вспо­ми­ная своё.

Потом я сиде­ла за боль­шим, ско­ло­чен­ным из гор­бы­ля сто­лом — на всю проектно-​изыскательскую пар­тию! — и ела суп, сва­рен­ный из паке­тов, греч­ку с тушен­кой, а на тре­тье, конеч­но же, был креп­кий чай в алю­ми­ни­е­вой круж­ке. Шесть мужи­ков, под­пе­рев­ши голо­вы рука­ми, умиль­но смот­ре­ли на мой аппе­тит, а Эдик, тем вре­ме­нем, вво­дил меня в курс дела.

— Во-​первых, — вну­шал он мне, — мы — орлов­ские. Запом­ни — орлов­ские ребя­та. Ты хоть знаешь-​то вооб­ще, что это за люди?!

— Бунин и Лес­ков, — крат­ко ото­рва­ла я голо­ву от тарел­ки.

— Пра­виль­но, — похва­лил меня Эдик. — Во-​вторых, мы — лес­ни­ки. Люди бла­го­род­но­го тру­да, древ­ней­шей про­фес­сии чело­ве­че­ства. В‑третьих, мы…

— Коман­ди­ро­воч­ные, — ехид­но вме­шал­ся чёр­нень­кий, со сме­ю­щи­ми­ся глаз­ка­ми, мужи­чок.

— Моло­дец, Бра­гин, — стро­го под­дер­жал его Эдик. — Поэто­му в нашей пар­тии нала­жен быт — гото­вим вече­ром по оче­ре­ди и вас, Оля, ста­вим на пол­ное доволь­ствие. Утром — лёг­кий зав­трак, обед — не обес­судь­те — у нас в лесу, зато вече­ром — обиль­ный ужин. Устро­ит вас, ваше вели­че­ство, такой пан­си­он?

— Мне стыд­но, — ска­за­ла я, абсо­лют­но бес­со­вест­ным обра­зом при­дви­гая к себе мис­ку с кашей. — Совест­но и стыд­но объ­едать орлов­ских ребят, людей бла­го­род­но­го тру­да и коман­ди­ро­воч­ных.

— Ниче­го не стыд­но, — ска­зал Юрик, тот, что с казац­ки­ми уса­ми. — Так и надо. А после ужи­на мы вас при­гла­ша­ем на вечер­нее купа­ние в Вал­дае…
Обед в хорошей компании

Весь день орлов­ские про­во­ди­ли в лесу — их груп­пу пере­бро­си­ли в мест­ный наци­о­наль­ный парк, что­бы выпол­нить сроч­ную рабо­ту. Они уез­жа­ли ран­ним утром на рафи­ке, мота­лись по запо­вед­ни­ку, осмат­ри­ва­ли леса, озе­ра и озер­ца, реч­ки и род­ни­ки, кор­ми­ли ово­дов, отме­ча­ли боль­ные дере­вья и пла­ни­ро­ва­ли места воз­мож­ных выру­бок. Воз­вра­ща­лись к вече­ру. Как-​то так вышло, что при общем вни­ма­нии коло­ни­стов ко мне — Юрик, напри­мер, при­во­зил мне из леса ред­ких жуков, а Бра­гин — гри­бы, всё-​таки Эдик осо­бен­но выде­лял­ся сво­и­ми уха­жи­ва­ни­я­ми, за что и полу­чил от това­ри­щей клич­ку «Кава­лер». Мне нра­ви­лось, что он любит меня — бес­ко­рыст­но и бес­при­тя­за­тель­но, с тем упор­ством заблуж­де­ния, кото­рое быва­ет у муж­чин. Я была не его — он это знал, но он часто рас­ска­зы­вал мне о сво­ей жиз­ни, кото­рую я уж теперь поза­бы­ла, а вот чув­ство его весё­лой, глу­бо­кой люб­ви ко мне — пом­ню. Он любил меня так­же, как я люби­ла Вал­дай, утрен­нюю воду, над кото­рой сто­ял пар, и каза­лось, что ты пла­ва­ешь в теп­лом, пах­ну­щем все­ми тра­ва­ми лет­не­го поля моло­ке.

Вече­ра­ми мы сиде­ли на сту­пень­ках — ино­гда втро­ем — я, Эдик и Юрка. Мне запом­ни­лось, как Юрка гово­рил:

— Сей­час в семьях рожа­ют по одно­му ребен­ку. Что­бы пока­зать, мы, мол, не боль­ные, види­те, ребе­ноч­ка можем родить! Пото­му что если хочешь детей, то на одном не оста­но­вишь­ся. Они как-​то сами идут…

А я гово­ри­ла о том, как мне жаль леса, и озе­ра, и воды, и воз­дух, и от того, что при­ро­да ску­де­ет, мне ста­но­вит­ся боль­но жить. Вал­дай чистый, но рыбы в нем почти нет, а из леса про­пал зверь, а муж­чи­на, навер­ное, не хочет детей, пото­му что вокруг него нет озе­ра с рыбой, а леса — с пти­цей и зве­рьем, а так бы он всё это обя­за­тель­но захо­тел, а жен­щи­на под­чи­ни­лась бы — куда она денет­ся!.. И еще я гово­ри­ла, что чело­ве­че­ство погу­бят кло­ны со встав­ны­ми орга­на­ми, напо­ло­ви­ну или пол­но­стью син­те­ти­че­ски­ми, и в лесах в буду­щем тоже не спря­чешь­ся — вез­де тебя настиг­нет ради­а­ция. А Эдик гово­рил, что во всём вино­ва­то обра­зо­ва­ние, вер­нее, его отсут­ствие. Пото­му что люди даже не зна­ют, как назы­ва­ют­ся дере­вья, и поэто­му им не жал­ко их губить. А если бы зна­ли — поду­ма­ли бы сна­ча­ла… На бере­гу был оди­чав­ший парк со мно­же­ством кустар­ни­ков и дере­вьев, Эдик взял­ся меня обу­чать: «Это — жимо­лость (сле­дом зву­ча­ло латин­ское назва­ние), это — кали­на, боярыш­ник…» Но из незна­ко­мо­го мне я твер­до заучи­ла одну оль­ху.

Мне, конеч­но, было немно­го стыд­но, что я так при­пе­ва­ю­чи про­во­жу вре­мя на Вал­дае, и ноча­ми я слы­ша­ла люби­мый голос, кото­рый меня звал, и я вжи­ма­лась в белую про­стынь так­же силь­но, как вжи­ма­лась в зеле­ную тра­ву на бере­гу, и эти мину­ты жела­ний были таки­ми невы­но­си­мо мучи­тель­ны­ми, что я гото­ва была родить и десять детей со все­ми сопут­ству­ю­щи­ми стра­да­ни­я­ми; родить, толь­ко бы уто­лить жаж­ду мое­го люби­мо­го, в ком чув­ство­ва­ла я такую силу, кото­рая лег­ко пере­ле­та­ла через Вал­дай­скую воз­вы­шен­ность. Это зва­ла меня любовь, насто­я­щая, един­ствен­ная, какой уже нико­гда не будет в жиз­ни, как не быва­ет вто­рой юно­сти или вто­рой зре­ло­сти; я про­сто купа­лась ноча­ми в этой люб­ви, она посе­ля­ла тос­ку в каж­дой кле­точ­ке мое­го тела и я зна­ла, что надо ехать, спе­шить домой, пото­му что нико­гда не надо испы­ты­вать чув­ство при­ду­ман­ны­ми пре­пят­стви­я­ми; и от забот и вос­по­ми­на­ний я ста­но­ви­лась все рас­се­ян­ней, а мой кава­лер Эдик всё печаль­ней. У меня на Вал­дае оста­ва­лось толь­ко одно дело, кото­рое я долж­на была завер­шить, что­бы со спо­кой­ной сове­стью поки­нуть эти места. Этим делом был Миха­ил Оси­по­вич Мень­ши­ков, рус­ский пуб­ли­цист, рас­стре­лян­ный здесь в 1918 году на гла­зах сво­их детей. Кое-​что я долж­на была понять и в нашей общей жиз­ни.

Усадь­бу на Воро­ньей горе, где жил в свои послед­ние годы Мень­ши­ков, я нашла лег­ко, она ока­за­лась совсем рядом от «Гид­ры». Дом был боль­шой, но силь­но запу­щен­ный, в нём, по-​видимому, жили теперь несколь­ко семей. Так оно и ока­за­лось — сомне­ния мои про­яс­нил бом­жи­сто­го вида мужи­чок. Саш­ка был работ­ни­ком у одно­го из хозя­ев — косил сено, чистил навоз, носил воду ско­тине… Он же вызвал­ся про­во­дить меня на клад­би­ще; дело было под вечер, и в сопро­вож­де­нии чело­ве­ка «из дур­но­го обще­ства» (дух от него, конеч­но, сто­ял тяже­лый, так что я ста­ра­лась дер­жать­ся в отда­ле­нии, что­бы окон­ча­тель­но не про­пи­тать­ся аро­ма­та­ми босяц­кой жиз­ни) мы ход­ко дви­ну­лись с горы.

По доро­ге Саш­ка пове­дал свою немуд­ря­щую био­гра­фию — дет­до­мов­ский, жена помер­ла, дочь учит­ся в тех­ни­ку­ме, а он зара­ба­ты­ва­ет на жизнь сбо­ром буты­лок да батра­че­ством. Бутыл­ки, объ­яс­нял мне Саш­ка, луч­ше соби­рать ран­ним утром — мень­ше кон­ку­рен­тов и боль­ше уро­жай… Я ста­ла роб­ко раз­мыш­лять на темы, что, вот, озе­ро рядом, лето, жара и поче­му бы ино­гда Саш­ке не помыть­ся… Пово­дырь мой был глу­бо­ко воз­му­щен:

— Всё же чистое на мне! — он уда­рял по заду­бе­лым от гря­зи шта­нам и такой же, когда-​то белой руба­хе.

По пути он искус­но выпро­сил у меня десят­ку на «малень­кую».

— Жар­ко же, — заме­ти­ла я. — Раз­ве­зет.

— С малень­кой ниче­го не будет, — авто­ри­тет­но заве­рил Саш­ка.

Вся опе­ра­ция по при­об­ре­те­нию в одном из част­ных доми­шек и выпи­ва­нию в кустах сире­ни само­гон­ки заня­ла у него не более трех минут. Заку­сил он луко­ви­цей, извле­чен­ной из кар­ма­на шта­нов.

Нако­нец мы при­шли на клад­би­ще. Мы сто­я­ли у моги­лы рус­ско­го наци­о­на­ли­ста: я, бомж Саш­ка да клад­би­щен­ский сто­рож Нико­лай. Я чита­ла выби­тые на могиль­ной пли­те сло­ва: «Вера в Бога есть уве­рен­ность в выс­шем бла­ге. Поте­ря этой веры есть вели­чай­шее из несча­стий, какое может постиг­нуть народ», — и дума­ла о сво­ей жиз­ни. Всё в ней про­хо­ди­ло в каком-​то смя­те­нии — свя­тые и бом­жи, орлов­ские и вал­дай­ские, поис­ки исти­ны и без­дей­ствие… Потом я спро­шу в мест­ном кра­е­вед­че­ском музее у мило­вид­ной, по-​столичному ухо­жен­ной науч­ной сотруд­ни­цы:

— Ну, а кто рас­стре­лял Мень­ши­ко­ва, извест­но?

Она посмот­ре­ла на меня так, буд­то я сва­ли­лась с Луны:

— Да ведь жиды его уби­ли. За убеж­де­ния…

Дома (вот и «Гид­ра» ста­ла мне домом!) я рас­ска­зы­ва­ла орлов­ским про Мень­ши­ко­ва, маха­ла рука­ми, пыта­лась пере­ска­зы­вать его ста­тьи, чув­ство­ва­ла, что у меня не полу­ча­ет­ся, что я не могу выра­зить то, что хочу, крас­не­ла, и чуть не пла­ка­ла от все­го это­го. Ребя­та мои толь­ко голо­ва­ми кача­ли. Осты­ва­ла я в озе­ре, в Вал­дае, а после, на бере­гу, смот­ре­ла на золо­той Ивер­ский мона­стырь, на глу­би­ну, где я по бес­печ­но­сти чуть не уто­ну­ла, слу­ша­ла плеск вол­ны, и всё взды­ха­ла, взды­ха­ла… Но если нико­го не было рядом, я сно­ва начи­на­ла «заво­дить­ся» и от вол­не­ния гово­ри­ла вслух. Да, жизнь и смерть, и радость, и печаль, и рев­ность, и любовь — всё так пере­пле­те­но в нас. И мож­но жизнь, — я уве­ре­на, — сде­лать кра­си­вей, чем она есть, хотя бы на про­тя­же­нии того мига, когда ты живёшь. А кра­со­та живет в нас доль­ше, чем мы дума­ем. Живёт и дер­жит нас на зем­ле, при­вя­зы­вая к озе­рам и дере­вьям, небу и лесу.

…Орлов­ские вышли меня про­во­жать на крыль­цо в пол­ном соста­ве. Мне было радост­но, и я улы­ба­лась, когда бла­го­да­ри­ла коло­ни­стов за госте­при­им­ство и раду­шие. Мы пожа­ли друг дру­гу руки. Эдик, взды­хая, понес мой рюк­зак на авто­бус­ную оста­нов­ку.

Вре­мя ещё было. Я сиде­ла на оста­нов­ке и про­сто лучи­лась от сча­стья.

— Ну и кто он? — угрю­мо поин­те­ре­со­вал­ся Эдик.

Я пожа­ла пле­ча­ми: отве­чать не име­ло смыс­ла.

— Меж­ду про­чим, каж­дый муж­чи­на име­ет пра­во на сча­стье с каж­дой жен­щи­ной, кото­рую он любит, — при­обод­рил­ся Эдик.

Я опять помол­ча­ла.

— Жал­ко, — вздох­нул он. — В лесу дича­ешь, пого­во­рить охо­та. Работа-​то какая, не при­ве­ди гос­по­ди, я в трид­цать лет рев­ма­тизм зара­бо­тал, по боло­там этим лазил.

— При­вет Буни­ну, — ска­за­ла я.

— Будешь в Орле, захо­ди! — встре­пе­нул­ся он.

Я пока­ча­ла голо­вой. Нет, не зай­ду. Я уже уеха­ла отсю­да и сего­дня мне было боль­но под серд­цем, сно­ва я кля­ла свою непу­те­вость и небо бежа­ло в вечер­нее окно авто­бу­са, так бежа­ло, пока я не засну­ла в тре­вож­ном и счаст­ли­вом пред­чув­ствии.
На остановке

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

один × 5 =

Выбор читателей