More

    Светлана Чернышова. Я жить чужою жизнью перестала

    Светлана Чернышова

    СВЕТЛАНА ЧЕРНЫШОВА
    Родилась в городе Большой Камень Приморского края. Медик. Психолог. Публиковалась в журналах «Аврора», «Новая реальность», «Окна», «Урал», «День и Ночь»; альманахах: «Цепеллины над Троицком», «Русский писатель», «Крещатик», «Белый Ворон», «Литературный Владивосток»; в сетевых изданиях: «Новая реальность», «Сетевая словесность», «Полутона» и в других. В 2011 году в Дальиздате (Владивосток) при поддержке фонда Ивана Шепеты выпустила первый сборник стихов «Когда зацветает бурьян». Живёт в Крыму, в городе Севастополе.

     

    * * *

    …Уходили в темень дома и площадь,
    Открывался небесный цирк,
    И по лунной арене водили лошадь
    Под серебряные уздцы.

    Пахло стружкой сосновой,
    Весной промозглой
    И геранями на окне.
    С бархатистой попоны срывались звёзды…
    Лишь одна и досталась мне.

    А желаний было намного больше.
    Сколько ж звёзд миллионы лет
    По одной роняет с попоны лошадь…
    Но — для каждого на земле.

     

    * * *

    дверь придержу, чтоб не скрипнула,
    спи-спи, лихо,
    злобным коротким сном.
    тихий какой апрель… и я в нём тихая.
    будто сон-
    трава, что сквозь шторы лиловые прорастала,
    из снегов карабкаясь в полымя,
    укоризненно
    пушистыми головами качала, качала
    и укачала меня

    над окном пустынным, беззвездным вечером,
    над
    безмерным горем нечеловечьим
    тихо как

    дом беззвучный мой, лиловая чаща —
    белый свет
    слышишь? тишина — большущая, настоящая…
    так бы всем.

     

    * * *

    Во-первых, неба остывала серая зола,
    Выплескивали волны на песок закат свинцово-алый,
    А, во‑вторых… я жить чужою жизнью перестала
    И увидала вдруг как жизнь моя меня ждала.

    Она приберегла для нашей встречи
    молчание, которого красноречивей нет,
    тропу и спящих сосен первозданный свет —
    свет все-прощающий,
    А проще — без-упречный.

    Казалось море шло за нами и впадало в горы,
    Казалось будет спуск крутой, ан нет — подъём.
    И что ещё там впереди? Какое счастье или горе?
    Какая разница… оно — моё…
    Моё.

     

    * * *

    Когда наскучат блёклые врачи,
    что ходят, как голодные грачи
    туда-сюда, рассматривая лица
    (припухшие, землистые на цвет) —
    всё ищут, чем бы в лицах поживиться,

    Гляди сквозь них, как будто их и нет.

    Гляди в окно, там вдохновенный март
    малюет полотно «суббота-арт»:
    полощутся больничные пижамы
    в небесной синьке. Белки на сосне
    ругаются с неугомонным жаром
    за ветку.
    Недовольная со сна,
    скрипит анорексичная сосна.

    К обеду воздух выбелен, прожарен.

    Бумажный голубь над двором кружит.
    В коляске мчится мальчик-­инвалид —
    чумазолиц, но в кофточке опрятной.
    С ладони убегают монпансье,
    смех крутится в блестящем колесе,
    хвост распушив, дюшесовый и мятный.
    …………
    Из новостей на главной полосе —
    суббота-арт.
    и живы все в палате.
    Сосна

     

    * * *

    …и, наверно, любые слова бесполезны —
    не спасение, не благодать,
    если долго глядеть в почерневшую бездну,
    где ни света, ни дна не видать.

    кружит, клонит, бросает судёнышком утлым,
    из пустышки-­скорлупки душа.
    но блеснув чешуёй, затрепещется утро,
    влажным воздухом жадно дыша.

    ах ты, рыба моя, золотая надёга!
    в безнадёге намного светлей
    плыть вдвоём по весенним раскисшим дорогам,
    вдоль сквозных колоннад тополей,

    меж растерянных мыслей и слов бесполезных…
    и не пряча в ладонях лица,
    видеть: снова сияет в разверзшейся бездне
    ангел-рыба.
    спасительница.

     

    * * *

    что тут поделать
    от ревности
    зависти
    или любви
    с первым снежком мне всегда вспоминаетесь
    вы
    вы
    вы
    просто такое в природе изящество
    ле-
    по-
    та
    легкое
    хрупкое
    и настоящее
    вполоборота
    кто вы сегодня? Джульетта ли
    Золушка?
    Маша?
    Жизель?
    или везут вас
    промерзшей по горлышко
    через метель
    с голода
    холода
    к хлебу хрустящему
    в Алма-
    Ату
    легкую
    хрупкую
    и настоящую
    ту
    ту
    ту
    так подпевайте
    зряшным и
    пьяным нам
    тра-
    та-
    та
    с первым снежком вас
    Галина Уланова
    как
    вы
    там?

     

    * * *

    Помнишь? Зимою все люди молчали?
    Молча к беззвучным подъездам брели,
    молча на мерзлую корку земли
    падали птицами и умирали?

    Что же такое за ночь случилось?
    Будто проснулся
    железнодорожный вокзал,
    будто случайным попутчицам
    тёплый бальзам
    языки развязал,
    и понеслось, закрутилось.

    Женщины две под окном
    час уже: ля-ля-ля-ля тополя.
    Перебивая друг друга,
    да и зачем им слушать друг друга?
    Если слушает их в полудрёме земля,
    слушает вечно дрожащий от нежности и от испуга
    чахлый нарцисс на заезженной клумбе.

    Слушаю я
    весь этот треск, перещёлк, перезвон, ля-ля-ля‑тополя.
    Снова живая.
    Помнишь, на мерзлую корку земли
    молча падала я,
    умирая.

     

    Пальто

    жизнь такая маленькая, что
    не успеешь расстегнуть пальто,
    а уже угрюмые стоят
    надо мной, неправду говорят.
    дескать, был весёлым, добрым был,
    и людей, и родину любил.

    а мне пуговица давит на кадык,
    да так, что говорить не могу.
    я бы им, конечно, возразил.
    дык, я бы им всю правду рассказал.

    оторвите пуговицу на пальто!
    что вы все городите не то!
    я людей, признаться, не любил,
    иногда жалел, но меньше, да,
    чем собак бездомных и котов.

    оторвите пуговицу, что
    стоит вам? мне станет хорошо.
    пуговица на другие непохожа,
    ну и что же?
    признаюсь, по пьянке потерял
    пуговицу-­оригинал,
    кое‑как приладил не такую —
    белую, большую.

    да не та
    не та
    не та не та.
    с ней была сплошная маета.

    а слюбился всё‑таки, привык,
    всё ж родная, хоть и давит на кадык.

    женщина, ну что же вы
    ну что же,
    оторвитесь от меня.
    о боже!
    не плачьте,
    ну что же вы,
    ну что же.
    вы родная мне,
    вы не похожи
    на людей чужих,
    что здесь стоят
    обо мне неправду говорят.
    скорбные,
    как пуговицы в ряд
    одинаковые.
    Пуговица

     

    Отцу

    …будто мальчишка хнычешь — пусти меня, отпускай —
    самое время уйти по весенним лужам.
    гляну в окно — плещется через край
    стужа.
    темень и ветер, пронзающие насквозь.
    бьются о прутья балкона
    плети обледенелых роз
    в серых бутонах.

    жалобно — отпусти…
    шёпотом, влёт, под дых
    пусть не дышать уже и не вымолвить слова,
    мне научиться сейчас — любимых —
    мёртвых, живых —
    всех отпускать сразу и безусловно.

    знаю — не будет ни переходов, ни корабля —
    там лишь темень беззвучная и пустая,
    ужасом дышащая земля
    ………… 
    и отпускаю.

    …и рвётся.
    покажется — так истончилась жизнь,
    что видно последний день свой на сломе боли,
    но ветку протянет [ну-ка, давай держись]
    расцветающая магнолия
    стоишь — уцелевший выходец из зимы,
    тугих лепестков перебирая чётки,

    и видишь: небо у моря берёт синевы взаймы,
    и следом — море — у неба.
    и все в расчёте.

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    шестнадцать + четырнадцать =

    Выбор читателей