Светлана Гольдман.
На старой фотографии

Памя­ти моей бабуш­ки, юной вдо­вы с четырь­мя детьми

Нет ниче­го цен­нее жиз­ни. Нет ниче­го важ­нее люб­ви. Чело­век без люб­ви — пустой и холод­ный. 

Во имя люб­ви к сво­им близ­ким и сво­ей зем­ле они поги­ба­ли — юные маль­чи­ки и девоч­ки, муж­чи­ны и жен­щи­ны, дети и ста­ри­ки.

Вто­рая миро­вая. У нас она ещё и Вели­кая Оте­че­ствен­ная. Не слу­чай­но имен­но у нас воз­ник «Бес­смерт­ный полк». Пото­му что эта вой­на до сих пор каса­ет­ся каж­до­го.

Веч­ная память нашим род­ным. Веч­ная память всем, кто погиб. Веч­ная бла­го­дар­ность тем, кто в тылу вывез на себе эту побе­ду. В каж­дой семье есть свои герои. В моей родне уже умер послед­ний вете­ран этой вой­ны. Уже умер­ли все вдо­вы вете­ра­нов. Умер­ли уже почти все дети вой­ны. 

Теперь мы несём эту память 

Мой дед тоже вое­вал, волею слу­чая стал пар­ти­за­ном. Погиб в Бело­рус­сии. Моги­лу нашли в сере­дине 70‑х про­шло­го века, до это­го он чис­лил­ся без вести про­пав­шим. Про его подвиг в XX веке выпу­сти­ли кни­гу. А в XXI веке память об этой войне пыта­ют­ся пере­пи­сать, очер­нить, при­ни­зить. Да, мы пом­ним, как было на самом деле. Но пом­нить недо­ста­точ­но — надо гово­рить, надо рас­ска­зы­вать. Если мы будем мол­чать, наши вну­ки и пра­вну­ки ниче­го не узна­ют о них, отдав­ших жизнь за Роди­ну. Они люби­ли её, носи­ли в серд­це люби­мые с дет­ства места, отста­и­ва­ли свою — в пря­мом смыс­ле сло­ва — зем­лю.

Уми­ра­ли на фрон­те, в тылу, в окку­па­ции, в пар­ти­за­нах, у стан­ков, в оса­ждён­ных горо­дах. Муж­чи­ны, жен­щи­ны, дети, ста­ри­ки — все те, кто при­бли­жал побе­ду. Веч­ная память им всем.

На ста­рой фото­гра­фии — толь­ко двое из моих род­ных, кото­рые эту вой­ну вывез­ли на себе вме­сте с дру­ги­ми — на фрон­те и в тылу. 

Они же были почти все такие — моло­дые совсем, све­тя­щи­е­ся.

В этот день я все­гда пла­чу. По сво­им. Они все в этот день — свои. И мои, и ваши.

* * *

Побе­да! Мир горит на солн­це мая,
и все вокруг друг дру­га обни­ма­ют,
и репро­дук­тор радост­но хри­пит.
— Прости-​прощай, я не вер­нусь, род­ная, —
зна­ко­мый голос вет­ра гово­рит.
И бабуш­ка, юнее нас с сест­рою,
поник­ла вдруг куд­ря­вой голо­вою.
— Про­сти-про­щай. А обе­щал: не бро­шу!
Рожай сме­лее в этот мир хоро­ших.
Я дом построю, чтоб из окон вид.
А сам теперь: прости-​прощай, род­ная…
И бабуш­ка, при­выч­но рот сжи­мая,
как веточ­ка, как короч­ка сухая,
запла­ка­ла навзрыд.