Юрий Кабанков. Души спасённых во тьму не глядят

ДУШИ СПАСЁННЫХ ВО ТЬМУ НЕ ГЛЯДЯТ

(Светлой памяти Валентина Яковлевича КУРБАТОВА)

…Сра­зу не мог отклик­нуть­ся — всё сме­ша­лось в душе, и, гля­дю­чи его гла­за­ми на этот, остав­лен­ный им мир, «…я пони­мал, что ни пожа­рам, ни разо­рам не опа­лить уже моих бес­сон­ных век; и я про­стил­ся с тяже­стью зем­ною, и вре­мя устре­ми­лось вслед за мною, зме­ясь вни­зу по рас­ка­лён­ным рус­лам рек; лишь тре­пет­ное серд­це зами­ра­ло, когда в смя­те­нии душа моя взи­ра­ла, как на щеках живу­щих тает снег…» 

Сла­ва Мина­ков вер­но напи­сал: «Рус­ская лите­ра­ту­ра поте­ря­ла корм­че­го. И рус­ская куль­ту­ра в целом. […] УШЁЛ ИЗ ЖИЗНИ ВАЛЕНТИН ЯКОВЛЕВИЧ КУРБАТОВ». 

По-​иному это «со-​бытие» не вос­при­ни­ма­ет­ся. Раз­ве что ска­зать сло­ва­ми Сер­гея Аве­рин­це­ва (на смерть А.Ф. Лосе­ва): «Умер вели­кий Пан…» Не шлях­тен­ский, конеч­но, спе­си­вый пан, а тот, кото­рый — антич­ный, гре­че­ский, может быть, вру­бе­лев­ский — с трост­ни­ко­вой сви­ре­лью от ним­фы Сирин­ги. Тот Пан, кото­рый (не толь­ко в вос­при­я­тии древ­них орфи­ков) ста­но­вит­ся сим­во­лом все­общ­но­сти, целост­но­сти Все­лен­ной; а звук его сви­ре­ли — выра­же­ни­ем «музы­ки небес­ных сфер». Смерть заслу­жи­ва­ет тако­го высо­ко­го пафо­са, тем более что поми­мо «вооду­шев­ле­ния» в пафо­се кро­ет­ся и «стра­да­ние». Наше стра­да­ние оси­ро­те­ло­сти. И выра­же­ние «умер вели­кий Пан» озна­ча­ет не толь­ко смерть выда­ю­ще­го­ся чело­ве­ка, но и конец целой эпо­хи…

…одна­ко, сла­ва Богу, поку­да ещё не Конец Све­та. Вален­тин Яко­вле­вич вряд ли одоб­рил бы чёр­ный креп наших сте­на­ний и собо­лез­но­ва­ний. Посколь­ку Рож­де­ство Хри­сто­во и Пас­ха Вос­кре­се­ния были (и оста­ют­ся! мы ведь — о веч­ной жиз­ни) свой­ством и сущ­но­стию его муд­рой, нико­гда не уста­ю­щей радо­вать­ся души. Всего-​то два меся­ца тому — он писал нака­нуне Рож­де­ства: 

«Эх, брат Геор­гий, как бы я спел сей­час у Ваше­го крыль­ца «Рож­де­ство Хри­сто­во — ангел при­ле­тел. Он летел по небу, тихо пес­ню пел: «Вы, люди, ликуй­те! Днесь все тор­же­ствуй­те — Днесь Хри­сто­во Рож­де­ство!». Но Вы вона где и «меж­ду нами сне­га и сне­га…», а оно сердце-​то, сла­ва Богу, пока про­вор­нее поез­дов и само­ле­тов и мож­но р‑раз и обнять­ся и опять сидеть рядыш­ком и рас­пу­ты­вать клуб­ки мира, кото­рые запу­ты­ва­ют­ся всё изоб­ре­та­тель­нее и уж ско­ро их без Гос­под­ней помо­щи уже не рас­пу­та­ешь. И это узо­ро­чье всё вити­е­ва­тее и, вид­но, уже не обхо­дит­ся без рев­ни­во­го Худож­ни­ка, он же — Князь мира сего. Ну, что ж, вста­нем в Крас­ный угол и пове­рим, что если набе­рем веры с гор­чиш­ное зер­но, то и «воз­сия миро­ви свет разу­ма» и уже не затмит­ся вове­ки. И «звез­дам слу­жа­щии» будут учить­ся Звез­дою, вос­шед­шей над ясля­ми. А мы рядыш­ком на высо­ком месте меж­ду волом и ослом. Обни­маю. Пошли за Звез­дой! 

Ваш без­по­кой­ный брат Вален­тин Кур­ба­тов».

А я ему — в тот же день: «…Пошли за звез­дой! Такая радость! С Рож­де­ством Хри­сто­вым, доро­гой брат! Я же когда мол­чу (вино­ват!) — я о Вас, Вален­тин Яко­вле­вич, мол­чу, так уж полу­ча­ет­ся… Вот, Хри­стос уже нарож­да­ет­ся…» 

А вот что полу­чи­лось нака­нуне «ста­ро­го» Ново­го года, — совсем не зим­нее, и вовсе не ново­год­нее, но какое-​то насквозь радост­ное сти­хо­тво­ре­ние — под­стать празд­но­ва­нию само­го Рож­де­ства Хри­сто­ва. 

«Хоро­шо, что Вы пере­нес­ли меня в эту вес­ну све­та и воз­ду­ха, — ска­зал тогда Вален­тин Яко­вле­вич, — может быть и не застиг­ну…»

Грачи прилетели

Посвя­ща­ет­ся Алек­сею Кон­дра­тье­ви­чу Сав­ра­со­ву, изоб­ре­та­те­лю све­та и воз­ду­ха

Сколь­ко, одна­ко, воз­душ­ных дней нам тогда пред­сто­я­ло! —
как пузырь­ков, запнув­ших­ся в заво­ди сна лес­но­го:
щурить­ся от того, что в каж­дой про­та­лине солн­це сто­я­ло,
и повто­рять это немыс­ли­мое кино сно­ва и сно­ва —
поку­да, про­клю­нув­шись, воз­дух не ста­нет лип­ким
от бес­по­ря­доч­но­го теп­ла и сле­по­го гуде­ния в ульях;
это быть может сама вес­на, рас­пах­нув­ши став­ни,
 поёт на скрип­ке,
не уси­деть, одна­ко, в её сума­сшед­шем саду
 на пле­тё­ных сту­льях;
это не Глюк, это дав­но гра­чи при­ле­те­ли,
свет музы­каль­ный игра­ет на гра­нях
 испол­нен­но­го ста­ка­на,

при­тан­цо­вы­ва­ет
 на виду у всей гор­ла­стой арте­ли,
изоб­ра­жая пустое сча­стие
 тму­та­ра­кан­ско­го исту­ка­на;
уж он-​то зна­ет, отку­да на солн­це тём­ные пят­на:
от нена­сыт­ных, мол, наших взо­ров —
 когда и в слад­чай­шем сне —
 «мало­ва­то будет!»;
защи­ти, гово­рит, — по щучью веле­нью —
 хотя бы нао­щупь —
 сию ахил­ле­со­ву пят­ку:
аще не Ахил­лес, но архан­гел гроз­ный
 к ино­му све­ту тебя раз­бу­дит
от этой сле­пя­щей жиз­ни;
 и невдо­мёк нико­му —
 ни архан­ге­лу гроз­но­му, ни Ахил­ле­су —
поку­да оба
 запнув­шим­ся серд­цем
 внем­лют сереб­ря­ные рула­ды
и долго-​долго катит­ся
 хру­сталь­ное коле­со
 по соло­вьи­но­му лесу,
и недви­жи­мый воз­дух,
 ослеп­ши, сто­ит без дела, —
 они и рады…

Рад был и Вален­тин Яко­вле­вич… Но ино­гда про­ска­ки­ва­ли и гор­ча­щие нот­ки, сдоб­рен­ные «сахар­ной пуд­рой само­иро­нии»: 

«А я, брат Геор­гий, загнан в насиль­ствен­ный каран­тин за свое­во­лие и хож­де­ние без опас­ки. Теперь заперт в ком­на­те и на матушку-​Россию гля­жу из окош­ка, на её пята­чок в пол­дво­ра. И так будет две неде­ли, если я рань­ше не спя­чу. «Мой­ры, как плеть навис­ли» и «память съе­жи­лась и есть не про­сит», как я ни пыта­юсь по прось­бе сво­их моло­дых дру­зей при­пом­нить нача­ло жиз­ни и вхож­де­ние в эту жизнь кни­ги. Увы, ста­рик Альц­гей­мер заме­тил меня рань­ше ста­ри­ка Дер­жа­ви­на. Я еще сопро­тив­ля­юсь, но мне уже не быть «стой­ким сол­да­ти­ком мыс­ли» — даже не демо­би­ли­зо­вал­ся, а взя­ли и комис­со­ва­ли.

А вот теперь бы в заточении-​то и скла­ды­вать стро­ку к строч­ке и хоть так под­твер­дить для себя, что жил, а то всё с улыб­кой вспо­ми­наю из Шер­ги­на:

— Марья, у тебя мужик-​от был ли?

— Да вро­де когда щи хле­бал, дак боро­ден­ка мота­лась, а так не пом­ню.

Но поку­да еще буду «шепе­рить­ся», как гова­ри­ва­ли на моем Ура­ле в дет­стве, сопро­тив­лять­ся настой­чи­во­му и при­вяз­чи­во­му Альц­гей­ме­ру.

Зави­дую Вашей Музе — умна, иро­нич­на, шутя не побол­та­ешь — ото­шьёт. Ну, и лад­но, зна­чит, и нам грех попа­дать­ся ей с неза­стег­ну­той ширин­кой — будем ста­ре­ю­щую спи­ну дер­жать.

Обни­маю Вас. Ваш брат Невольных-​Подавленных».

А то вдруг — не свой­ствен­ная ему жало­ба: 

«А я всё про­шусь вон из Ясной Поля­ны, что­бы окон­ча­тель­но не воз­не­на­ви­деть вытер­тое, зано­шен­ное сло­во, кото­рое кажет­ся, что ни возь­ми — секонд-​хенд. Сядешь писать — плю­нешь и отво­ро­тишь­ся. Вот уж, что­бы смяг­чить серд­ца кол­лег по жюри, что­бы отпу­сти­ли меня, и за риф­му при­нял­ся, может быть, дрог­нут:

Дру­зья мои! Пре­клон­ные лета
Зовут меня про­стить­ся с нашим кру­гом.
В былые дни я смел быть вашим дру­гом,
Но прой­де­на завет­ная чер­та.
Еще я тщусь уви­деть и понять
И новый день, и новые зако­ны,
Но день от дня всё явствен­ней пре­по­ны:
Мои «фиты» и «юсы», «ер» и «ять».
Плюс­квам­пер­фект на зна­ме­ни моём,
Футурм цвай горит на фла­гах ваших.
Обни­мем­ся и с неж­но­стью спо­ём
Про­щаль­ный гимн былым сиде­ньям нашим.
Уже и в риф­ме слы­шит­ся порог —
Все эти «ваши-​наши» — пра­во, стыд­но.
Пусть это толь­ко нам и будет вид­но,
Мне само­му нелов­ко — видит Бог…
Но что поде­лать — век неумо­лим.
Я новый день всё мень­ше пони­маю
И пра­ва за собой судить его не знаю
И пото­му хочу про­стить­ся с ним.
Но и про­стясь, я знаю, будем мы
Под небом Ясной береж­но еди­ны.
По-​разному на Божий мир гля­дим мы
Но в дру­же­стве наве­ки све­де­ны.

Сам дурак, пото­му что — читаю всё от пер­вой стра­ни­цы до послед­ней. Вот и дер­жат. А вот возь­му и уйду «силой» — будут знать.

Обни­маю Вас. Ваш бед­ный нецы­ган­ский Буз­но».

…Пят­на­дцать лет нашей друж­бе, кото­рые во мно­гом ста­би­ли­зи­ро­ва­ли мою мяту­щу­ю­ся душу. Осо­бен­но интен­сив­но «обмен энер­ги­я­ми» про­ис­хо­дил, повто­рюсь, нака­нуне каж­до­го Рож­де­ства и Пас­хи. Вот, «ров­но» десять лет тому, 31 декаб­ря 2010 года: 

«Доро­гой брат Геор­гий! Оста­ви­ли ли Вы, нако­нец, про­шло­год­ние неду­ги? Свет­ло ли Ваше серд­це на новом поро­ге? А я вдруг дога­дал­ся, что румя­ный дедуш­ка Мороз с накра­шен­ны­ми свек­лой щека­ми не кто иной, как пере­оде­тый ста­рик Харон, кото­рый зло­рад­но сту­чит­ся раз в год у наше­го поро­га: ну что? рас­сла­би­лись? дума­ли, что так уж и буде­те сеять дни на кам­ни да при доро­ге? 

А толь­ко он, дура­чи­на, не зна­ет, что у нас уж на поро­ге Рож­де­ство Хри­сто­во, и когда он пере­пра­вит­ся на свой берег с новым «това­ром», он уви­дит, что берег его опять пуст, а мы там — на бере­гу жиз­ни. И опять — дети. Толь­ко бы нам пом­нить, как мы пла­тим за наше дет­ство. Ста­рик Харон может не отча­и­вать­ся — он свой обол полу­чит. И мы вернуться-​то на берег жиз­ни вер­нем­ся, да толь­ко на чер­да­ке наш порт­рет, как у моло­до­го ста­ри­ка Дори­а­на Грея, день ото дня мор­щит­ся и вет­ша­ет, пока не настиг­нет нас, если мы не дога­да­ем­ся, что «дет­ство» и воз­вра­ще­ние на берег жиз­ни тре­бу­ет от души тру­да и тру­да.

С новым Годом! С Рож­де­ством Хри­сто­вым! Обни­мем­ся перед вызо­ва­ми вре­ме­ни, что­бы оно зна­ло, что порознь — да, мы сла­бы, а вме­сте — мы еще посто­им!

С любо­вью и страш­ной тос­кой от невоз­мож­но­сти пря­мой пере­клич­ки серд­ца и серд­ца (вы от пись­ма к пись­му всё род­нее). 

Ваш без­род­ный брат Вален­тин Кур­ба­тов»

Не все мои «пле­те­ния сло­вес» он при­ни­мал без­ого­во­роч­но, но сти­хо­тво­ре­ние, напи­сан­ное к его сен­тябрь­ско­му юби­лею, Вален­тин Яко­вле­вич при­нял «радост­ным серд­цем», ска­зав, что Харон может и подо­ждать со сво­им обо­лом…

Спаси, Господи, люди твоя

Вален­ти­ну Кур­ба­то­ву

сол­неч­ный гра­вий шур­шит под колё­са­ми
мед­лен­но рушат­ся горы белё­сые
вре­мя пыта­ет­ся течь вспять
реки иссох­ли — не выпла­кать про­шло­го
слиш­ком живо­го и может быть пошло­го
память не в силах с колен встать
пере­пол­няя сер­деч­ной молит­вою,
звёзд­ную чашу с житей­ской ловит­вою
воль­ный Стре­лец и неволь­ный Сократ
так и сто­я­ли бы как в карау­ле
с празд­ною дум­кой о кин­дзма­ра­у­ли
как на повто­ре — хме­лея сто­крат
в том насто­я­щем кото­ро­го нету
на кино­плён­ке вра­щая пла­не­ту
сквозь цел­лу­ло­ид как пти­цы летят
сны и пес­чин­ки небес­ной шрап­не­ли
у Стра­ди­ва­ри — да и у Гвар­не­ри
гнёз­да уклю­чин певу­че скри­пят
в дол­гом пла­ву­чем житей­ском бара­ке
Свет обре­тая в Боже­ствен­ном мра­ке
стру­ны как жилы басо­во гудят
впив­шись в пле­чо моло­до­го Харо­на
пла­вит­ся сол­неч­ная коро­на
души спа­сён­ных во тьму не гля­дят

[19 (6) сен­тяб­ря 2019,
вос­по­ми­на­ние чуда Архи­стра­ти­га Миха­и­ла]
Цар­ствие Небес­ное рабу Божию Вален­ти­ну!
Гос­по­ди, со свя­ты­ми упо­кой!