Пятница, 17 сентября, 2021
More

    Юрий Кабанков. Души спасённых во тьму не глядят

    Юрий Кабанков

    ЮРИЙ КАБАНКОВ
    Юрий Николаевич родился во Владивостоке (21.07.1954). Поэт, критик, публицист, филолог, богослов. Служил на Тихоокеанском флоте, работал парашютистом-пожарным, электромонтажником, преподавал литературу в школе, редактировал книги. Выпускник Литературного института им. Горького (Москва, 1983 г.). Член Союза писателей СССР (Союза писателей России) с 1988 г., а с 1998 г. – член Русского PEN-центра Всемирной Ассоциации писателей. Автор десятка книг и множества публикаций в центральной, региональной и зарубежной периодике. Лауреат некоторых российских и международных литературных премий, в том числе – Общероссийской премии им. А. Дельвига «За верность Слову и Отечеству» (Москва, «Литературная газета», 2013 г.) – за книгу «”…и ропщет мыслящий тростник“. Слово как фрагмент религиозного самосознания» – в 2-х тт. (Владивосток, издательство Дальневосточного федерального университета, 2012 г.); Международной Волошинской премии «За сохранение традиций русской поэзии» (Коктебель, 2015) – за книгу избранного «…с высоты Востока» (Владивосток, Дальиздат, 2014). Кандидат филологических наук. Ныне живёт в Крыму под Севастополем.

    ДУШИ СПАСЁННЫХ ВО ТЬМУ НЕ ГЛЯДЯТ

    (Светлой памяти Валентина Яковлевича КУРБАТОВА)

    …Сразу не мог откликнуться — всё смешалось в душе, и, глядючи его глазами на этот, оставленный им мир, «…я понимал, что ни пожарам, ни разорам не опалить уже моих бессонных век; и я простился с тяжестью земною, и время устремилось вслед за мною, змеясь внизу по раскалённым руслам рек; лишь трепетное сердце замирало, когда в смятении душа моя взирала, как на щеках живущих тает снег…» 

    Слава Минаков верно написал: «Русская литература потеряла кормчего. И русская культура в целом. […] УШЁЛ ИЗ ЖИЗНИ ВАЛЕНТИН ЯКОВЛЕВИЧ КУРБАТОВ». 

    По-иному это «со-бытие» не воспринимается. Разве что сказать словами Сергея Аверинцева (на смерть А.Ф. Лосева): «Умер великий Пан…» Не шляхтенский, конечно, спесивый пан, а тот, который — античный, греческий, может быть, врубелевский — с тростниковой свирелью от нимфы Сиринги. Тот Пан, который (не только в восприятии древних орфиков) становится символом всеобщности, целостности Вселенной; а звук его свирели — выражением «музыки небесных сфер». Смерть заслуживает такого высокого пафоса, тем более что помимо «воодушевления» в пафосе кроется и «страдание». Наше страдание осиротелости. И выражение «умер великий Пан» означает не только смерть выдающегося человека, но и конец целой эпохи…

    …однако, слава Богу, покуда ещё не Конец Света. Валентин Яковлевич вряд ли одобрил бы чёрный креп наших стенаний и соболезнований. Поскольку Рождество Христово и Пасха Воскресения были (и остаются! мы ведь — о вечной жизни) свойством и сущностию его мудрой, никогда не устающей радоваться души. Всего-то два месяца тому — он писал накануне Рождества: 

    Валентин Курбатов
    Валентин Курбатов.

    «Эх, брат Георгий, как бы я спел сейчас у Вашего крыльца «Рождество Христово — ангел прилетел. Он летел по небу, тихо песню пел: «Вы, люди, ликуйте! Днесь все торжествуйте — Днесь Христово Рождество!». Но Вы вона где и «между нами снега и снега…», а оно сердце-то, слава Богу, пока проворнее поездов и самолетов и можно р-раз и обняться и опять сидеть рядышком и распутывать клубки мира, которые запутываются всё изобретательнее и уж скоро их без Господней помощи уже не распутаешь. И это узорочье всё витиеватее и, видно, уже не обходится без ревнивого Художника, он же — Князь мира сего. Ну, что ж, встанем в Красный угол и поверим, что если наберем веры с горчишное зерно, то и «возсия мирови свет разума» и уже не затмится вовеки. И «звездам служащии» будут учиться Звездою, восшедшей над яслями. А мы рядышком на высоком месте между волом и ослом. Обнимаю. Пошли за Звездой! 

    Ваш безпокойный брат Валентин Курбатов».

    А я ему — в тот же день: «…Пошли за звездой! Такая радость! С Рождеством Христовым, дорогой брат! Я же когда молчу (виноват!) — я о Вас, Валентин Яковлевич, молчу, так уж получается… Вот, Христос уже нарождается…» 

    А вот что получилось накануне «старого» Нового года, — совсем не зимнее, и вовсе не новогоднее, но какое-то насквозь радостное стихотворение — подстать празднованию самого Рождества Христова. 

    «Хорошо, что Вы перенесли меня в эту весну света и воздуха, — сказал тогда Валентин Яковлевич, — может быть и не застигну…»

     

    Грачи прилетели

    Посвящается Алексею Кондратьевичу Саврасову, изобретателю света и воздуха

    Сколько, однако, воздушных дней нам тогда предстояло! —
    как пузырьков, запнувшихся в заводи сна лесного:
    щуриться от того, что в каждой проталине солнце стояло,
    и повторять это немыслимое кино снова и снова —
    покуда, проклюнувшись, воздух не станет липким
    от беспорядочного тепла и слепого гудения в ульях;
    это быть может сама весна, распахнувши ставни,
                                                          поёт на скрипке,
    не усидеть, однако, в её сумасшедшем саду
                                                          на плетёных стульях;
    это не Глюк, это давно грачи прилетели,
    свет музыкальный играет на гранях
                                                      исполненного стакана,

    пританцовывает
                        на виду у всей горластой артели,
    изображая пустое счастие
                                      тмутараканского истукана;
    уж он-то знает, откуда на солнце тёмные пятна:
    от ненасытных, мол, наших взоров —
                                       когда и в сладчайшем сне —
                                                                «маловато будет!»;
    защити, говорит, — по щучью веленью —
                                                   хотя бы наощупь —
                                                               сию ахиллесову пятку:
    аще не Ахиллес, но архангел грозный
                                                  к иному свету тебя разбудит
    от этой слепящей жизни;
                             и невдомёк никому —
                                       ни архангелу грозному, ни Ахиллесу —
    покуда оба
                  запнувшимся сердцем
                                           внемлют серебряные рулады
    и долго-долго катится
                             хрустальное колесо
                                                по соловьиному лесу,
    и недвижимый воздух,
                              ослепши, стоит без дела, —
                                                              они и рады…

    Рад был и Валентин Яковлевич… Но иногда проскакивали и горчащие нотки, сдобренные «сахарной пудрой самоиронии»: 

    «А я, брат Георгий, загнан в насильственный карантин за своеволие и хождение без опаски. Теперь заперт в комнате и на матушку-Россию гляжу из окошка, на её пятачок в полдвора. И так будет две недели, если я раньше не спячу. «Мойры, как плеть нависли» и «память съежилась и есть не просит», как я ни пытаюсь по просьбе своих молодых друзей припомнить начало жизни и вхождение в эту жизнь книги. Увы, старик Альцгеймер заметил меня раньше старика Державина. Я еще сопротивляюсь, но мне уже не быть «стойким солдатиком мысли» — даже не демобилизовался, а  взяли и комиссовали.

    А вот теперь бы в заточении-то и складывать строку к строчке и хоть так подтвердить для себя, что жил, а то всё с улыбкой вспоминаю из Шергина:

    — Марья, у тебя мужик-от был ли?

    — Да вроде когда щи хлебал, дак бороденка моталась, а так не помню.

    Но покуда еще буду «шепериться», как говаривали на моем Урале в детстве, сопротивляться настойчивому и привязчивому Альцгеймеру.

    Завидую Вашей Музе — умна, иронична, шутя не поболтаешь — отошьёт. Ну, и ладно, значит, и нам грех попадаться ей с незастегнутой ширинкой — будем стареющую спину держать.

    Обнимаю Вас. Ваш брат Невольных-Подавленных».

    А то вдруг — не свойственная ему жалоба: 

    «А я всё прошусь вон из Ясной Поляны, чтобы окончательно не возненавидеть вытертое, заношенное слово, которое кажется, что ни возьми — секонд-хенд. Сядешь писать — плюнешь и отворотишься. Вот уж, чтобы смягчить сердца коллег по жюри, чтобы отпустили меня, и за рифму принялся, может быть, дрогнут:

    Друзья мои! Преклонные  лета
    Зовут меня проститься с нашим кругом.
    В былые дни я смел быть вашим другом,
    Но пройдена заветная черта.
    Еще я тщусь увидеть и понять
    И новый день, и новые законы,
    Но день от дня всё явственней препоны:
    Мои «фиты» и «юсы», «ер» и «ять».
    Плюсквамперфект на знамени моём,
    Футурм цвай горит на флагах ваших.
    Обнимемся и с нежностью споём
    Прощальный гимн былым сиденьям нашим.
    Уже и в рифме слышится порог —
    Все эти «ваши-наши» — право, стыдно.
    Пусть это только нам и будет видно,
    Мне самому неловко — видит Бог…
    Но что поделать — век неумолим.
    Я новый день всё меньше понимаю
    И права за собой судить его не знаю
    И потому хочу проститься с ним.
    Но и простясь, я знаю, будем мы
    Под небом Ясной бережно едины.
    По-разному на Божий мир глядим мы
    Но в дружестве навеки сведены.

    Сам дурак, потому что — читаю всё от первой страницы до последней. Вот и держат. А вот возьму и уйду «силой» — будут знать.

    Обнимаю Вас. Ваш бедный нецыганский Бузно».

    Пятнадцать лет нашей дружбе, которые во многом стабилизировали мою мятущуюся душу. Особенно интенсивно «обмен энергиями» происходил, повторюсь, накануне каждого Рождества и Пасхи. Вот, «ровно» десять лет тому, 31 декабря 2010 года: 

    «Дорогой брат Георгий! Оставили ли Вы, наконец, прошлогодние недуги? Светло ли Ваше сердце на новом пороге? А я вдруг догадался, что румяный дедушка Мороз с накрашенными свеклой щеками не кто иной, как переодетый старик Харон, который злорадно стучится раз в год у нашего порога: ну что? расслабились? думали, что так уж и будете сеять дни на камни да при дороге? 

    А только он, дурачина, не знает, что у нас уж на пороге Рождество Христово, и когда он переправится на свой берег с новым «товаром», он увидит, что берег его опять пуст, а мы там — на берегу жизни. И опять — дети. Только бы нам помнить, как мы платим за наше детство. Старик Харон может не отчаиваться — он свой обол получит. И мы вернуться-то на берег жизни вернемся, да только на чердаке наш портрет, как у молодого старика Дориана Грея, день ото дня морщится и ветшает, пока не настигнет нас, если мы не догадаемся, что «детство» и возвращение на берег жизни требует от души труда и труда.

    С новым Годом! С Рождеством Христовым! Обнимемся перед вызовами времени, чтобы оно знало, что порознь — да, мы слабы, а вместе — мы еще постоим!

    С любовью и страшной тоской от невозможности прямой переклички сердца и сердца (вы от письма к письму всё роднее). 

    Ваш безродный брат Валентин Курбатов»

    Не все мои «плетения словес» он принимал безоговорочно, но стихотворение, написанное к его сентябрьскому юбилею, Валентин Яковлевич принял «радостным сердцем», сказав, что Харон может и подождать со своим оболом…

     

    Спаси, Господи, люди твоя

    Валентину Курбатову

    солнечный гравий шуршит под колёсами
    медленно рушатся горы белёсые
    время пытается течь вспять
    реки иссохли — не выплакать прошлого
    слишком живого и может быть пошлого
    память не в силах с колен встать
    переполняя сердечной молитвою,
    звёздную чашу с житейской ловитвою
    вольный Стрелец и невольный Сократ
    так и стояли бы как в карауле
    с праздною думкой о киндзмараули
    как на повторе — хмелея стократ
    в том настоящем которого нету
    на киноплёнке вращая планету
    сквозь целлулоид как птицы летят
    сны и песчинки небесной шрапнели
    у Страдивари — да и у Гварнери
    гнёзда уключин певуче скрипят
    в долгом плавучем житейском бараке
    Свет обретая в Божественном мраке
    струны как жилы басово гудят
    впившись в плечо молодого Харона
    плавится солнечная корона
    души спасённых во тьму не глядят

    [19 (6) сентября 2019,
    воспоминание чуда Архистратига Михаила]
    Царствие Небесное рабу Божию Валентину!
    Господи, со святыми упокой!

    Юрий Кабанков. Души спасённых во тьму не глядят

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    пять × один =

    Выбор читателей