More

    Юрий Кабанков. Души спасённых во тьму не глядят

    Юрий Кабанков

    ЮРИЙ КАБАНКОВ
    Юрий Николаевич родился во Владивостоке (21.07.1954). Поэт, критик, публицист, филолог, богослов. Служил на Тихоокеанском флоте, работал парашютистом-пожарным, электромонтажником, преподавал литературу в школе, редактировал книги. Выпускник Литературного института им. Горького (Москва, 1983 г.). Член Союза писателей СССР (Союза писателей России) с 1988 г., а с 1998 г. – член Русского PEN-центра Всемирной Ассоциации писателей. Автор десятка книг и множества публикаций в центральной, региональной и зарубежной периодике. Лауреат некоторых российских и международных литературных премий, в том числе – Общероссийской премии им. А. Дельвига «За верность Слову и Отечеству» (Москва, «Литературная газета», 2013 г.) – за книгу «”…и ропщет мыслящий тростник“. Слово как фрагмент религиозного самосознания» – в 2-х тт. (Владивосток, издательство Дальневосточного федерального университета, 2012 г.); Международной Волошинской премии «За сохранение традиций русской поэзии» (Коктебель, 2015) – за книгу избранного «…с высоты Востока» (Владивосток, Дальиздат, 2014). Кандидат филологических наук. Ныне живёт в Крыму под Севастополем.

    ДУШИ СПАСЁННЫХ ВО ТЬМУ НЕ ГЛЯДЯТ

    (Светлой памяти Валентина Яковлевича КУРБАТОВА)

    …Сразу не мог откликнуться — всё смешалось в душе, и, глядючи его глазами на этот, оставленный им мир, «…я понимал, что ни пожарам, ни разорам не опалить уже моих бессонных век; и я простился с тяжестью земною, и время устремилось вслед за мною, змеясь внизу по раскалённым руслам рек; лишь трепетное сердце замирало, когда в смятении душа моя взирала, как на щеках живущих тает снег…» 

    Слава Минаков верно написал: «Русская литература потеряла кормчего. И русская культура в целом. […] УШЁЛ ИЗ ЖИЗНИ ВАЛЕНТИН ЯКОВЛЕВИЧ КУРБАТОВ». 

    По-иному это «со-бытие» не воспринимается. Разве что сказать словами Сергея Аверинцева (на смерть А.Ф. Лосева): «Умер великий Пан…» Не шляхтенский, конечно, спесивый пан, а тот, который — античный, греческий, может быть, врубелевский — с тростниковой свирелью от нимфы Сиринги. Тот Пан, который (не только в восприятии древних орфиков) становится символом всеобщности, целостности Вселенной; а звук его свирели — выражением «музыки небесных сфер». Смерть заслуживает такого высокого пафоса, тем более что помимо «воодушевления» в пафосе кроется и «страдание». Наше страдание осиротелости. И выражение «умер великий Пан» означает не только смерть выдающегося человека, но и конец целой эпохи…

    …однако, слава Богу, покуда ещё не Конец Света. Валентин Яковлевич вряд ли одобрил бы чёрный креп наших стенаний и соболезнований. Поскольку Рождество Христово и Пасха Воскресения были (и остаются! мы ведь — о вечной жизни) свойством и сущностию его мудрой, никогда не устающей радоваться души. Всего-то два месяца тому — он писал накануне Рождества: 

    Валентин Курбатов
    Валентин Курбатов.

    «Эх, брат Георгий, как бы я спел сейчас у Вашего крыльца «Рождество Христово — ангел прилетел. Он летел по небу, тихо песню пел: «Вы, люди, ликуйте! Днесь все торжествуйте — Днесь Христово Рождество!». Но Вы вона где и «между нами снега и снега…», а оно сердце-то, слава Богу, пока проворнее поездов и самолетов и можно р-раз и обняться и опять сидеть рядышком и распутывать клубки мира, которые запутываются всё изобретательнее и уж скоро их без Господней помощи уже не распутаешь. И это узорочье всё витиеватее и, видно, уже не обходится без ревнивого Художника, он же — Князь мира сего. Ну, что ж, встанем в Красный угол и поверим, что если наберем веры с горчишное зерно, то и «возсия мирови свет разума» и уже не затмится вовеки. И «звездам служащии» будут учиться Звездою, восшедшей над яслями. А мы рядышком на высоком месте между волом и ослом. Обнимаю. Пошли за Звездой! 

    Ваш безпокойный брат Валентин Курбатов».

    А я ему — в тот же день: «…Пошли за звездой! Такая радость! С Рождеством Христовым, дорогой брат! Я же когда молчу (виноват!) — я о Вас, Валентин Яковлевич, молчу, так уж получается… Вот, Христос уже нарождается…» 

    А вот что получилось накануне «старого» Нового года, — совсем не зимнее, и вовсе не новогоднее, но какое-то насквозь радостное стихотворение — подстать празднованию самого Рождества Христова. 

    «Хорошо, что Вы перенесли меня в эту весну света и воздуха, — сказал тогда Валентин Яковлевич, — может быть и не застигну…»

     

    Грачи прилетели

    Посвящается Алексею Кондратьевичу Саврасову, изобретателю света и воздуха

    Сколько, однако, воздушных дней нам тогда предстояло! —
    как пузырьков, запнувшихся в заводи сна лесного:
    щуриться от того, что в каждой проталине солнце стояло,
    и повторять это немыслимое кино снова и снова —
    покуда, проклюнувшись, воздух не станет липким
    от беспорядочного тепла и слепого гудения в ульях;
    это быть может сама весна, распахнувши ставни,
                                                          поёт на скрипке,
    не усидеть, однако, в её сумасшедшем саду
                                                          на плетёных стульях;
    это не Глюк, это давно грачи прилетели,
    свет музыкальный играет на гранях
                                                      исполненного стакана,

    пританцовывает
                        на виду у всей горластой артели,
    изображая пустое счастие
                                      тмутараканского истукана;
    уж он-то знает, откуда на солнце тёмные пятна:
    от ненасытных, мол, наших взоров —
                                       когда и в сладчайшем сне —
                                                                «маловато будет!»;
    защити, говорит, — по щучью веленью —
                                                   хотя бы наощупь —
                                                               сию ахиллесову пятку:
    аще не Ахиллес, но архангел грозный
                                                  к иному свету тебя разбудит
    от этой слепящей жизни;
                             и невдомёк никому —
                                       ни архангелу грозному, ни Ахиллесу —
    покуда оба
                  запнувшимся сердцем
                                           внемлют серебряные рулады
    и долго-долго катится
                             хрустальное колесо
                                                по соловьиному лесу,
    и недвижимый воздух,
                              ослепши, стоит без дела, —
                                                              они и рады…

    Рад был и Валентин Яковлевич… Но иногда проскакивали и горчащие нотки, сдобренные «сахарной пудрой самоиронии»: 

    «А я, брат Георгий, загнан в насильственный карантин за своеволие и хождение без опаски. Теперь заперт в комнате и на матушку-Россию гляжу из окошка, на её пятачок в полдвора. И так будет две недели, если я раньше не спячу. «Мойры, как плеть нависли» и «память съежилась и есть не просит», как я ни пытаюсь по просьбе своих молодых друзей припомнить начало жизни и вхождение в эту жизнь книги. Увы, старик Альцгеймер заметил меня раньше старика Державина. Я еще сопротивляюсь, но мне уже не быть «стойким солдатиком мысли» — даже не демобилизовался, а  взяли и комиссовали.

    А вот теперь бы в заточении-то и складывать строку к строчке и хоть так подтвердить для себя, что жил, а то всё с улыбкой вспоминаю из Шергина:

    — Марья, у тебя мужик-от был ли?

    — Да вроде когда щи хлебал, дак бороденка моталась, а так не помню.

    Но покуда еще буду «шепериться», как говаривали на моем Урале в детстве, сопротивляться настойчивому и привязчивому Альцгеймеру.

    Завидую Вашей Музе — умна, иронична, шутя не поболтаешь — отошьёт. Ну, и ладно, значит, и нам грех попадаться ей с незастегнутой ширинкой — будем стареющую спину держать.

    Обнимаю Вас. Ваш брат Невольных-Подавленных».

    А то вдруг — не свойственная ему жалоба: 

    «А я всё прошусь вон из Ясной Поляны, чтобы окончательно не возненавидеть вытертое, заношенное слово, которое кажется, что ни возьми — секонд-хенд. Сядешь писать — плюнешь и отворотишься. Вот уж, чтобы смягчить сердца коллег по жюри, чтобы отпустили меня, и за рифму принялся, может быть, дрогнут:

    Друзья мои! Преклонные  лета
    Зовут меня проститься с нашим кругом.
    В былые дни я смел быть вашим другом,
    Но пройдена заветная черта.
    Еще я тщусь увидеть и понять
    И новый день, и новые законы,
    Но день от дня всё явственней препоны:
    Мои «фиты» и «юсы», «ер» и «ять».
    Плюсквамперфект на знамени моём,
    Футурм цвай горит на флагах ваших.
    Обнимемся и с нежностью споём
    Прощальный гимн былым сиденьям нашим.
    Уже и в рифме слышится порог —
    Все эти «ваши-наши» — право, стыдно.
    Пусть это только нам и будет видно,
    Мне самому неловко — видит Бог…
    Но что поделать — век неумолим.
    Я новый день всё меньше понимаю
    И права за собой судить его не знаю
    И потому хочу проститься с ним.
    Но и простясь, я знаю, будем мы
    Под небом Ясной бережно едины.
    По-разному на Божий мир глядим мы
    Но в дружестве навеки сведены.

    Сам дурак, потому что — читаю всё от первой страницы до последней. Вот и держат. А вот возьму и уйду «силой» — будут знать.

    Обнимаю Вас. Ваш бедный нецыганский Бузно».

    Пятнадцать лет нашей дружбе, которые во многом стабилизировали мою мятущуюся душу. Особенно интенсивно «обмен энергиями» происходил, повторюсь, накануне каждого Рождества и Пасхи. Вот, «ровно» десять лет тому, 31 декабря 2010 года: 

    «Дорогой брат Георгий! Оставили ли Вы, наконец, прошлогодние недуги? Светло ли Ваше сердце на новом пороге? А я вдруг догадался, что румяный дедушка Мороз с накрашенными свеклой щеками не кто иной, как переодетый старик Харон, который злорадно стучится раз в год у нашего порога: ну что? расслабились? думали, что так уж и будете сеять дни на камни да при дороге? 

    А только он, дурачина, не знает, что у нас уж на пороге Рождество Христово, и когда он переправится на свой берег с новым «товаром», он увидит, что берег его опять пуст, а мы там — на берегу жизни. И опять — дети. Только бы нам помнить, как мы платим за наше детство. Старик Харон может не отчаиваться — он свой обол получит. И мы вернуться-то на берег жизни вернемся, да только на чердаке наш портрет, как у молодого старика Дориана Грея, день ото дня морщится и ветшает, пока не настигнет нас, если мы не догадаемся, что «детство» и возвращение на берег жизни требует от души труда и труда.

    С новым Годом! С Рождеством Христовым! Обнимемся перед вызовами времени, чтобы оно знало, что порознь — да, мы слабы, а вместе — мы еще постоим!

    С любовью и страшной тоской от невозможности прямой переклички сердца и сердца (вы от письма к письму всё роднее). 

    Ваш безродный брат Валентин Курбатов»

    Не все мои «плетения словес» он принимал безоговорочно, но стихотворение, написанное к его сентябрьскому юбилею, Валентин Яковлевич принял «радостным сердцем», сказав, что Харон может и подождать со своим оболом…

     

    Спаси, Господи, люди твоя

    Валентину Курбатову

    солнечный гравий шуршит под колёсами
    медленно рушатся горы белёсые
    время пытается течь вспять
    реки иссохли — не выплакать прошлого
    слишком живого и может быть пошлого
    память не в силах с колен встать
    переполняя сердечной молитвою,
    звёздную чашу с житейской ловитвою
    вольный Стрелец и невольный Сократ
    так и стояли бы как в карауле
    с праздною думкой о киндзмараули
    как на повторе — хмелея стократ
    в том настоящем которого нету
    на киноплёнке вращая планету
    сквозь целлулоид как птицы летят
    сны и песчинки небесной шрапнели
    у Страдивари — да и у Гварнери
    гнёзда уключин певуче скрипят
    в долгом плавучем житейском бараке
    Свет обретая в Божественном мраке
    струны как жилы басово гудят
    впившись в плечо молодого Харона
    плавится солнечная корона
    души спасённых во тьму не глядят

    [19 (6) сентября 2019,
    воспоминание чуда Архистратига Михаила]
    Царствие Небесное рабу Божию Валентину!
    Господи, со святыми упокой!

    Юрий Кабанков. Души спасённых во тьму не глядят

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    один × 2 =

    Выбор читателей