Четверг, 6 августа, 2020
More

    Ольга Андреева. Метаязык метавремени Владимира Строчкова

    Андреева Ольга. Бюро Постышева

    ОЛЬГА АНДРЕЕВА
    Поэт. Родилась в г. Николаеве. Член Союза российских писателей, Южнорусского Союза писателей и Союза писателей XXI века. Автор восьми поэтических сборников.
    Публиковалась в альманахе «ПаровозЪ», в журналах «Плавучий мост», «Эмигрантская лира», «Дети Ра», «Нева», «Новая Юность», «Крещатик», «Зинзивер», «Аргамак», «Южное сияние», «Ковчег», «День и ночь» и др. Лауреат конкурса «45 калибр» (2013, 2015). Дипломант Тютчевского конкурса (2013). Финалист Прокошинской премии (2014), дипломант конкурса «Русский Гофман» 2019 года.
    2-е место в интернет-конкурсе «Эмигрантская лира», 2019 г.
    Член жюри конкурсов «Провинция у моря» (2016) и «45 калибр» (2017, 2018 и 2019).
    Живет и работает в Ростове-на-Дону.


     

     

    Лучше всех о стихах Владимира Строчкова написал сам Владимир Строчков. Читатель, уже знакомый с его предыдущей большой книгой «Наречия и обстоятельства», согласится с такой трактовкой и восхитится ею:

    «И картина у меня получалась такая: мир – как внешний, так и внутренний – неограниченно сложен и, главное, принципиально неоднозначен. Материя и Дух в нём не торгуются по поводу чечевичной похлебки, а сосуществуют на равных правах, на правах равноправных гипотез, но гипотез рабочих, работающих. Вещи, явления и смыслы непрерывно взаимодействуют, изменяются и перетекают друг в друга. Чтобы уметь говорить об этом мире, нужен язык эквивалентной сложности и многозначности, то есть и не язык в обычном смысле даже, а сумма произвольного множества языков, знаковых систем и культурных кодов, язык языков, метаязык, как сейчас говорят; абсолютно открытая система без каких-либо внешних табу. Это язык – Вселенная, Вселенная, логика которой не бинарна (вернее, не только бинарна), количество измерений, число степеней свобод которой огромно, если не бесконечно. Движение в ней есть речь, действие – высказывание, поступок – текст, а цена этого поступка измеряется сперва словом «как», а уже потом словом «что».

    И все прежние каламбуры, двусмысленности и эзопизмы легко и просто легли на эту картину мира и языка, перестав быть самостоятельными, отдельными приёмами, «штуками» и став её естественной, органичной частью. Вопрос «откуда взять стиль» даже не то чтобы был решён – он был снят, он потерял свой прежний смысл, потому что стиль оказался совсем не стилем, а способом видеть мир. Причём видеть его – языком. В обоих смыслах, то есть как язык и с помощью языка.»

    «Полисемантика. Это слово как-то само пришло, пришлось да так и осталось. Текст, играющий и переливающийся, мерцающий смыслами, насыщенный перекликающимися контекстами, аукающийся сам с собой, отзывающийся сам себе, по-разному отвечающий на по-разному заданные вопросы. В идеале – текст – «семантическое облако».

    Владимир Строчков
    Владимир Строчков.

    Для меня Строчков начался с этой книги, подписанной им на концерте в Ростове в 2008 году, зачитанной и любимой у нас дома. А с этим деревом на её обложке я познакомилась позже вживую, случайно выйдя в Уютном (это под Судаком) на ту самую улочку, где металлический забор врезался глубоко в узловатую плоть – и мгновенно узнала. Значит, здесь где-то он и писал всё, под чем помечал «Крым, Уютное…».

    Забавная нумерология. В той книге и в этой, новой, «Времени больше нет» – равное количество страниц. Их по  496. Хотя автор и сказал где-то недавно, что книга «перезрела» – но, видимо, в его представлении именно такая полновесность позволяет плоду отделиться от ветки и пуститься в самостоятельное плавание… Предельно допустимая концентрация неопубликованного достигнута – и мы держим в руках новый увесистый том, живой, нервный, с прекрасной графикой Анны Аренштейн и предисловием Владимира Гандельсмана. «Эксмо», 2018 год.

    В новой книге энциклопедист Строчков снисходительнее к своему читателю, нежели в прошлой – обильные глоссарии-примечания здесь расположены не в конце книги, а практически на каждой странице. Можно не гуглить.

    «Я список кораблей прочёл до Мандельштама» – так начинается книга, так начинается большой греческий цикл, а в нём – девятичастная «Илиада». С триаконторов и пентеконторов с килями-таранами – «Всё это от любви? Всё движется любовью?» – он закольцует позже этот вопрос (к Мандельштаму?) на последней странице книги…

    Ну что может написать смертный об Элладе в XXI веке, кем он должен быть, чтобы на это решиться? Эллином. Со взглядом не назад, не с восторгом и пафосом – а как в сегодняшний день, с юмором, горечью, сарказмом и отчаянием. Потому что времена сливаются, времени больше нет.

    Понеслись блестящие фирменные строчковские аллитерации, обладающие самостоятельной энергетикой, помимо сюжета и композиции стиха:

    Когда внезапно в бою обмякло тело Патрокла,
    набухло роком, набрякло смертью, кровью намокло,
    я наклонился и с изумленьем его потрогал:
    куда девался могучий воин, герой Патрокл?

    «И покудова я выживал, а жена вышивала» – такую формулу об Одиссее уже не забудешь…

    Когда второй раз (а затем – и в третий) встречаешь  – теперь уже о троянцах – «что Троя им? Предлог. Да что им и Елена» – вдруг остро понимаешь, что речь о нашем времени и нашей стране.  «Что пред властью войны человек, как не жалкая тля». Не Эллада вызывает столь живые и горькие эмоции. Отнюдь не Эллада.

    А в «ЭПИГОНАХ» вместо имён сыновей героев – перечень имён гомероведов…

    И оказывается – когда задан достаточно высокий пафос и включены в сознании великие аллюзии – связь их с настоящим можно обозначить любым, первым попавшимся символом – «еду в вагоне метро я…» «кассирам билетным…» – повествование уже летит над словами и его не сбить ничем.

    Монотравелог (создавать необходимые слова автор любит и умеет) Одиссея… Кратко изложена, собственно, «Одиссея». Попутно узнаю много греческих реалий – авлос, лагейоны, скены… Гекзаметром, разумеется. С великолепным юмором, который и не снился древним грекам, который нам подарен Строчковым, как единственное избавление от морока стереотипов.

    А вскоре следуют раскопанные фрагменты Илиады – пошёл стёб великий строчковский!

    Так о чём же циничная и до колик смешная «Илиада»? Вернулись времена Эзопова языка, да поэту и неинтересно говорить иначе.

    «Да разве б эти Коринф спалили – но взяли Трою!»

    – то есть презрение до боли узнаваемого «лирического героя» к нашей интеллигенции, не готовой пока  сжечь свою столицу и уничтожить свою родину – ради взятия другой. Никому не нужной!!! «Зачем нам Троя?» – многократно повторённое! Но те, кто не хочет ввязываться в войну за неё – «интеллигенты, рапсоды, бл*ди и либерасты, гнилое семя…» – о боги, как это знакомо…. «что, не видали мы ихних сала и круасанов»? И тем не менее «ломясь в атаку всей гопотою».

    «Что нам Таврида, простым ахейцам…» Крым для Строчкова, его Уютное, где то самое дерево – всегда был родным, независимо от его государственной принадлежности. (Не Крымом ли и навеяна вся эта Греция… )

    «Вот стоит пограничник в обычном
    Состоянье своём пограничном» (ну как его не любить?)

    Бюро Постышева. Греция
    По греческим мотивам. Фото — pixabay.com

    Время от времени встречаю исключительно строчковские свёрстанные поперёк страницы.

    Это удобно в случаях, когда строка разливается, как Волга по весне. Как «FUGA АSSOCIATIVA». В отличие от «FUGADISSOCIATIVA» с прекрасной концовкой  «В светлое завтра гребя бутафорской совковой лопатой». Времени больше нет.

    Много античности плюс много мата. И хотя я всегда горячо против второго – тут я горячо за, ибо это очень смешно. И безальтернативно в решении такой задачи. Вот ни у кого не слышала столь чистого безгрешного мата. Античного.

    А строчковский Минотавр – «инотавр» – он поэт-отшельник, страдающий от множества любопытных агрессивных Тесеев… И он прячется в Лабиринте

    подалее от кноссов, от каносс,
    от охлоса, чей логос как понос,
    от демоса, чей минус – грязный плюс,
    от миноса, чья милость – грозный груз

    Далее следует цикл «ЛАОКООН» с хтоническим эротизмом, подобающим именно мифам. И вывод из него –

    и ощущенье смерти как структуры,
    пространства как чудовищной тюрьмы
    и времени как глины для скульптуры

    и места, где над этою тщетой
    сначала было Слово. Было. То бишь
    нет ничего. И видит сон Ничто,
    сон разума, рождающий чудовищ.

    Тысячи строчковских аллюзий требуют очень подготовленного читателя (я-то из гугла не вылезаю), но не зря же Бродский сказал, что поэт пишет – для своего двойника. Причём не только академические знания – тут требуется и память на стихи нашего детства, и на дворовый фольклор, и просто знание множества реалий юности нашего поколения…  Этого не загуглишь, и я не уверена, что все послания восприняла – может, чего-то просто не слышала и не помню.

    И Эдип здесь, куда ж без него. Времени – нет, и психологические проблемы роста мальчика Эдипа до гомерического хохота узнаваемы в современном подростке.

    Сизиф и Тантал – сравнительная, так сказать, характеристика. Сизиф – связист, а Тантал – сапёр.

    Теперь пойми, какая связь
    между Сизифом в бузине,
    Танталом на последнем дне
    и их виной вовне.
    ……
    кто, б**дь, за пантеон понтов
    винить, казнить, – за тот понтон,
    за эту связь, – убить готов,
    потом прославить, мразь

    Владимир Строчков, кроме всего прочего – талантливый юморист, сатирик. С любовью и иронией сыплет он греческими терминами – окутывающими загадочным флёром наши убогие реалии – а кто вам сказал, что древнегреческие реалии были лучше?

    Можно провести целое исследование композиции всех этих Минотавромахий и Улиссей – но надо двигаться дальше. Книга состоит, по сути, их нескольких отдельных книг, внутри себя самодостаточных.

    Греческий цикл сменяет не менее эпическая Дума про партизана Мазая. За сценой слышен хор, и нарастает его крещендо: «как водил Иван трясиной конницу Батыя»

    губит нынче ли, дознайтесь,
    ай кого спасает
    ангел партизан да зайцев,
    дед Мазай Сусанин?

    Это ведь собирательный образ русского мужика, Ивана-дурака-богатыря, уж простите. «Дума» симфонична. И это не меньше Некрасова, а почему нет? Нашему времени остро необходим свой летописец – и слог его должен времени соответствовать. Строчкову эта задача по плечу.

    «Но паюс, сожрали паюс!» – эту шутку-перекличку с Высоцким только бывший советский поймёт и оценит! И как много такого в его стихах. Многомерно, рельефно, выпукло глядит на нас эпоха и мы впускаем в себя её охотно – она остроумна и обаятельна.

    Современная поэзия боится пафоса. Строчковская  поэзия боится вообще какой-либо серьёзности, здесь всё идёт через иронию. Но это не ирония постмодерна и пофигизма. Это ирония острой душевной боли умнейшего человека. Доброго и оптимистичного вопреки всему. Из стихотворения «Доктор Хаос» (ни строфы без аллюзий..)

    и он, как солдат солдату,
    на чистой литовской мове:
    – Пошёл ты в жёпас, Танатос,
    не волк по своей я крови,
    меня только равный, братас,
    убёт, как и я, литовец,
    от грека ж до жмуди пропасть,
    так что пошёл ты в жёпас! –
    И посрамлённый, каясь,
    Танатос отводит руки…

    (Но паюс! Сожрали паюс!
    Вот суки-то! Суки! Суки!

    Для меня в этой книге, словно вехи, расставлены программные стихи, мимо которых не пройдёшь, от которых в горле дерёт. Одно из них – «ПСАЛОМ 136». (Вы правильно поняли, за античным циклом в книге следует библейский)

     гудит хамсин в этих жилах, как день гнева.
    Забудь, десница, и меня, и знак жеста,
    но как принять на веру справа налево,
    что смерть младенцев обещает блаженство;

    как расплескать о камни брызгами мозга
    из головы их нерожденные смыслы
    и где граница, что нельзя, и как можно,
    чтобы при реках камень кровью умылся.

    Далее следует жуткий стих  «Саломея» – «А во дворце – свой праздник. Поднос с полсотней маленьких голов…» А у простого народа, «На его хоругвях, как на подносах…. Всего одна. По бедности, наверно».

    Бюро Постышева. Добрый пастырь
    Добрый пастырь. Фото — pixabay.com

    И всюду драгоценные строчковские россыпи«На сучьих ветках дуба», «На фоне Кранаха и птичка вылетает»«сладкие чупа-чувства/Родят полезные мюсли», «В Гааге Страшный Суд, а в Риме Крёстный  Папа», «Выжитый лимон»…… Зима у него – «с ребром, с угробами и с негами пушистыми». «Вытекает по капле из крана хлорированная прана».

    «АПОКАТАФАТИКА» – великий, короткий, сквозной, очень серьёзный стих. Один из главных для меня. А следом – юмористическое стихотворение про Апокалипсис – и впрямь очень смешное. А как ещё об этом можно писать? «И вскипят стихи смоляным адом – стоит потянуть за конец света» «Общий отбой» в этом разделе представлен вполне убедительно и с сарказмом.

    Автор во всех главах безапелляционно вводит десятки слов-мотыльков-однодневок: им не стать неологизмами, они вспыхнули и погасли – заставив читателя восхититься глубинными потенциями русского языка… («полундрожь», «настоящер», «отстойло»…) Филологические, лингвистические забавы и шутки, бездны аллюзий русской речи…

    Книга состоит из множества книг на разные темы, и каждая решает свою сверхзадачу, доказывает свою теорему.  Сделать из поэтического сборника учебник – получилось! Ведь всяко лыко в дело, и теоремы его, исторические, философские, блестяще сформулированы – в главных стихах! Вот как-то так это организовано. Только сложнее и лучше, чем можно рассказать в двух словах.

    Впрочем, для меня главная функция его строк не познавательная, а – энергетическая. Непосредственно хочется жить после этих стихов. С открытыми глазами, видя всё как есть – и тем не менее. А это даже важнее, чем их гражданственность. Куда важнее, согласитесь.

    О свойствах времени –

    «Сжатое в миллисекунды под веками время
    на киноплёнке двумерной из общей длины
    кажет нам лишь двадцать пятые кадры по теме,
    и в результате вся жизнь упакована в миг,
    где перед титрами ров, то ли просто могила,
    и просыпаешься, слыша пугающий крик
    свой наяву, чтобы сразу забыть, что там было»…

    Никаких жалоб и рефлексий у него и представить невозможно, а вот иронизировать над собой поэт любит – «борьба добра со сном». Он настолько виртуозен, что играет со стилями, забавляется, пародирует эту натужную «работу над текстом»… А когда переходит от сакрального стёба к высокому пафосу – всегда неожиданно и ненадолго – это всегда срабатывает, восхищает и вызывает катарсис – благодаря высокому качеству как первого, так и второго.

    И – да, основная ткань этой книги – добротный, качественный, но не  постмодерновый, а добродушный  стёб – который и является проекцией нашего нынешнего бытия, и на зеркало неча пенять… Отражение очень адекватно. Но после виртуозного ёрничанья, самоироничного хаоса вдруг – в каждой теме – рождается краткая формула, прекрасная, музыкальная и закрывающая тему. Например, эта:

    * * *

    Проделывая дыры в пустоте
    и освещая тьму лучами мрака,
    однажды ты подходишь к той черте,
    после которой нет пути, однако
    есть «нет пути», и в это «нет пути»,
    пускаешься, не двигаясь, поскольку
    в нем некуда и некому идти,
    там дыры в пустоте и тьме — и только.
    Там «нет конца» — не полный, но почти.

    Кто-то же должен быть взрослым и говорить о главном…
    зачем ты всё помнишь все эти слова имена
    Катынь Биркенау Голгофа Каиафа Иуда
    Сиди щас отпустит вот на вот прими веронал
    Запей вот зачем это всё и когда и откуда

    Рассуждениям о современной литературе посвящена глава «Люди, твари и поэты», в ней 152 страницы. Вполне ожидаемо – о беспомощности поэзии – «вот мы пишем, пишем письмена свои на воде…» С этого начинается раздел «Литература и жизнь».

    Творец сидит на жердаке
    уставившись в торец.
    Он прожил с жизнью налегке
    и расстается наконец,
    и ей он больше не жилец.

    Но он и смерти не мертвец,
    и это не конец:
    он бесконечности гонец,
    он вечности живец.

    * * *
    Попробуй сам. Подумаешь, пустяк! —
    заслышав, как по стеблям бродит сок,
    как шелестит он, словно кровь и лимфа,
    мыча, ломать в запястьях и локтях
    суставчатые ветки хрупких строк,
    чтоб на изломах выступила рифма.

    ———-

    «Пустолетики мои, ах, мелкокалибри,
    что вы делаете здесь, посреди верлибри,
    и зачем плюете вы в дырочки рифмуя,
    крылышкуями своими золотописьмуя.»

    «С ГРУСТЬЮ И ОТВРАЩЕНИЕМ» – так называется один из главных, программный стих о литературе.

    И далее:

    – Это труп литературы,
    знать, оттаял по весне.
    Вы его не троньте, дети,
    пусть плывёт, куда плывёт:
    постмодерн за то в ответе,
    а не мы, простой народ.

    И вот он – тот самый посыл, который вынесен в заглавие книги. ВРЕМЕНИ БОЛЬШЕ НЕТ.

    «Хорош бряцать в кимвалы, лиры,
    тимпаны, бубны и т. д.,
    в рунета липкие лытдыбры
    лепить сонеты и верлибры…»

    «когда не-время на дворе
    стоит, как холод в январе,
    как духота в разгаре лета,
    как в кобуре – сон пистолета
    и лярвы – в тесной кожуре.»

    А ведь это написано было ещё в 2012 году…

    Это нельзя читать залпом. Надо – по стиху в неделю – вводить в виде инъекции. ВСЕМ. А не только поэтам… На это чтение можно подсесть – он ярок, остроумен, правдив, точен, циничен. Людям сегодня нужна ТАКАЯ поэзия – чтобы видеть, что не сошёл ещё весь мир с ума

    Читатель найдёт в авторе неплохого психолога и просто хорошего чуткого человека, который умеет очень точно подчеркнуть словом вот именно то, что думает по данному поводу – до мельчайших нюансов. Точность иногда вызывает смех – будто открыли сакральное, о чём ты знал внутри себя, но вслух об этом раньше не говорил никто…

    Пусть даже речь о сумеречных состояниях – ничего случайного нет и в этих стихах, каждое слово имеет прочный корешок и оправдание, притянутых за уши образов, свойственных многим нынешним «импрессионистам», у Строчкова не наблюдается.

    И вот эта логичная упругость сложного и тонкого нанотекста – не отпускает читателя. Тянет читать ещё и ещё. И поделиться, показать ещё кому-то, чтобы не одному радоваться.

    А подробное, со знанием дела описание деревенской российской жизни – глазами городского жителя и в терминах любимой Древней Греции – раблезианская картинка, ей-богу, уморительно смешная и до боли унылая…

    Греция. Бюро Постышева
    Афины. Акрополь.

    А про деревню на реке Унже как написано – с добрым юмором и бесконечной любовью…

    Он очень узнаваем во всём своём разнообразии – и очень разнообразен при всей узнаваемости, всякие рамки ему были бы тесны, он сам себе стиль и направление.

    А последняя книга в этой Книге называется «Эрос, или остов любви». Баркарола. Это очень красивые эротические стихи. Весь раздел. Не буду цитировать. Страница 446, например. Или 476.

    Последнее стихотворение в книге – о любимой в детстве шоколадной лошади. О странностях любви… Как, собственно, и первое – что отмечено и в чудесном предисловии Владимира Гандельсмана.

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    5 × один =

    Выбор читателей

    Владимир Постышев. Тебя вспоминал

    А чашка чая была последней, а ночь коротка. И всё же ночь вместила в себя многое — три моих письма тебе, написанных в уме. Три...

    Эльвира Кочеткова. Я не верю зиме

    ЭЛЬВИРА КОЧЕТКОВА Родилась во Владивостоке на острове Русский. Окончила физический факультет Дальневосточного государственного университета, аспирантуру Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Заведующая кафедрой физики Морского государственного университета имени...

    Никита Брагин. А жизнь остаётся музыкой

    НИКИТА БРАГИН Никита Юрьевич родился в 1956 году. Доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник Геологического института РАН (Москва), член Союза писателей России. Победитель и призер многих...

    Ольга Гуляева. Золотаюшка

    * * * Мерцание — ​вечернее свеченье, И чай — ​с малиной, с мёдом, с молоком, И снег снаружи, а у нас в пещере Не мул и вол, а просто кот и кот. Снаружи белый свет, и он не меркнет, Взрывает он пушистые...