ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК
Евгений Яковлевич родился 15 января 1923 года.
Народный арстист СССР, сыгравший десятки ролей в театре, кино и на радио – «12 стульев», «Золотой телёнок», «Ревизор», «Швейк», «История одного города».
Автор книг «Абракадабры», «Записки артиста», «Триптихи с ремарками» и других.
Входил в Общественный совет журнала «Литературный меридиан».
Умер 10 апреля 2009 года.
На фронте
Я ушёл на войну романтически настроенным юнцом, фантазёром. Воевать даже нравилось… когда наступали, и не очень, когда отступали. Когда, например, разрушали своими орудиями вражеские коммуникации или часть сопротивлявшегося населённого пункта, да ещё получали награды за это, то, конечно, чувствовали себя «орлами», Чапаевыми и Петьками…
Но, вернувшись с войны, я осознал своё, хочешь не хочешь, причастие к человекоубийству, случайность того, что сам остался в живых; понял, сколь трагична и никчёмна бывает суета человеческая, но в то же время — насколько могуче человеческое единство во имя любой цели! Любой! Мы воевали за как бы непременный, уже осязаемый рай. Но рая нет! Есть что-то сатанински «разъединительное», нет ничего «объединяющего». Есть лабиринты самоуверенности! И нет — Примера! Высокого!
Когда вспоминаю войну — вспоминаю добрых, смелых, душевно красивых людей; вспоминаю всё, что связано с юмором, дружбой, взаимовыручкой, добром, любовью… Как ни странно, самое смешное случалось и придумывалось в самые опасные для жизни мгновения.
Каюсь! Был грех — ударил человека за невыполнение приказа. По моему приказу он должен был взвалить на себя катушку с телефонным проводом и под обстрелом, стоя на подножке едущей автомашины «Додж», стравливать «нитку» до тех пор, пока машина может продвигаться по бездорожью. Затем ползком или бегом дотянуть «нитку» связи до окопов и, подключив её к аппаратуре, обеспечить тем самым мою связь с командиром стрелковой части для корректировки огня моих 152‑миллиметровых пушек-гаубиц.
Времени для выполнения приказа давалось 20 минут. Они проходят — связи нет. Проходят 25 минут. Отсутствие связи могло выглядеть как моя нерасторопность, что влекло за собой весьма неприятные последствия. Состояние взвинченное, кругом разрывы снарядов. Одним словом, «жарко». Вскакиваю в свой «виллис», еду по «нитке» и наталкиваюсь на сидящего под деревом, трясущегося от страха моего связиста.
— Ты что же делаешь, такой-сякой? Хочешь, чтобы меня расстреляли? Батарея не знает, куда стрелять! Почему сидишь здесь?
— Живот заболел, схватило. Не могу идти, — отвечает.
Взбешённый, выхватил пистолет, но сдержал себя, только ударил.
Сам дотянул провод. Всё наладилось. Но замполит полка, который невзлюбил меня за умение дружить с солдатами, решил за рукоприкладство предать меня офицерскому суду. Такие суды в случае доказанности вины для офицера кончались разжалованием в рядовые и отправкой в штрафную роту. А штрафная рота — это минимум шансов остаться в живых!
Что делать? Дозвониться до комбрига по своей связи никак не могу. Решаюсь и звоню подполковнику Якимюку — заместителю по политической части дивизии. Всё коротко рассказываю. Приказывает: ночью прибыть к нему вместе с замполитом полка.
— Шо вин зробыв?
— Ударил солдата. Рукоприкладство, товарищ гвардии подполковник. Недопустимо.
— Так. А шо зробыв солдат?
— Он не выполнил приказа командира. Но всё-таки это рукоприкладство.
— Добрэ. Значит, лейтенант Весник ударил солдата. И вы его, значит, решили судить. Так, товарищ капитан? А шо написано в уставе по поводу невыполнения приказа командира в боевой обстановке?
— Расстрел на месте.
— Так. А шо зробыв лейтенант Весник?
— Ударил солдата.
— Давайте ещё разок. Значит, шо зробыв лейтенант?
— Он ударил солдата.
— А шо вин должон был зробыть по уставу за нэвыполнение боевого приказа?
— Расстрелять на месте.
— Так. Давайте, значит, у третий раз: шо зробыв Весник?
— Ударил…
— А шо должон был зробыть?
— Расстрелять.
— Значит, так. Вам, товарищ капитан, объявляю выговор за неправильную трактовку устава воинской службы, а гвардии лейтенанту Веснику объявляю благодарность за сохранение жизни боевой единицы в лице солдата Красной Армии. Вы свободны, товарищ капитан!
Портрет!
А первые фронтовые шаги — форсирование реки Свирь! Мы на одном берегу, финны — на другом. Видим друг друга в бинокли, а иной раз и без них. Когда бой — никто не знает.
Командование договаривается с противником, и мы на «недельном курорте»! Именно так мы называли неделю перед форсированием реки — «курортная неделя». С согласия противоположной стороны мы выходили на берег и с 6 до 7 утра мылись, проводили физзарядку под музыку, звучавшую из репродукторов, играли в футбол и волейбол. Курорт.
То же самое делали финны с 7 до 8 утра.
Райская неделя кончилась. И рано-рано утром — два часа беспрерывного артиллерийского огня и авиационной бомбардировки. Раскалившиеся стволы орудий, гул сотен самолётов, беспрерывные команды «Огонь!», «Огонь!». Смерчи разрывов на том берегу, языки пламени «катюш».
В этом давящем, принижающем тебя разгуле машинерии, как нигде в другой обстановке, чувствуешь себя козявочкой. Чуть побольше, когда идёшь вперёд на врага, и совсем маленькой козявочкой, когда драпаешь назад. Мне кажется, люди, много говорящие о войне и о героизме, не бывали в настоящих переделках. Только нюхнувшие запах беспощадной войны говорят мало, они не хотят даже вспоминать войну или говорить о её возникновении вновь. Поэтому, собравшись на встречу, настоящие фронтовики предпочитают вспоминать смешное, несуразное, вспоминать любимых женщин, петь песни и плакать, поминая убитых друзей.
Поэтому истинные фронтовики ищут возможностей быть полезными обществу и семье, заниматься делом, стараются быть примером детям и внукам. Они многое хотят делать и делают. Но не орут, как те, не прошедшие настоящего пекла, что могут в полупьяном состоянии выйти с хулиганскими плакатами в руках — за бутылку водки или за 100 рублей на любую площадь, по любому поводу, в любой день и орать. Плакат и лозунг не съешь. Недаром говорят, что хлеб всем открывает рот; от себя добавлю: а отсутствие хлеба развязывает язык. Но язык не сеет!
Я отвлёкся. Итак, не встречая никакого сопротивления (на нашем участке), мы навели понтовый мост, переправили людей, пушки и обнаружили… только одного убитого солдата. И это после такой артиллерийской и авиационной подготовки! Почему финны ушли, куда ушли, как узнали о начале наступления? Неизвестно.
1945 год. Восточная Пруссия.
…Необходимо было узнать расположение немецкой танковой дивизии. Нужен был «язык».
Еду на «виллисе» к наблюдательному пункту командира дивизии и вдруг вижу, как с подбитого немецкого самолёта на парашюте спускается лётчик. Определить место его приземления было трудно, но вместе с водителем мы пробрались через канавы, кустарники и развалины до немца. При нём был только пистолет. Вести прицельный огонь ему было нелегко — расстояние, нервы, ветер, неотцепленный парашют. Несколько пуль прошли мимо меня. Остальное, как говорят, было делом техники. Через несколько минут рыжеватый молодой человек сидел рядом со мной в машине. Я владею немецким языком в достаточной степени, чтобы объяснить человеку, что при хорошем поведении ему будет сохранена жизнь.
Привёз его на наблюдательный пункт и при генерале начал допрос. Показываю на карту, спрашиваю, где находится пятая танковая дивизия. Лётчик молчит.
— Ну-ка, напугай его пистолетом, — говорит генерал.
Я вытащил наган, наставил ему в лицо. Взвёл курок, но немец вместо того, чтобы испугаться, улыбаясь, засвистел. Да так, что я и сейчас могу воспроизвести эту мелодию. На меня это произвело колоссальное впечатление! Он долго мне снился. Ас!
Но при лётчике была оперативная карта, и разобраться, где находится пятая танковая, специалистам оказалось несложно. Через час огонь наших орудий уже сокращал расположение немецких танков. За этого лётчика-«языка» я получил свою первую награду — медаль «За отвагу». А ведь мог и проехать мимо.