ЛАРИСА КОНЕВА
Родилась в городе Дзержинске. По образованию художник. Публиковалась в литературно-художественном журнале «Европейская словесность» 2015 г. (Кёльн). Автор текстов, на которые написано более полусотни песен разных жанров.
Живёт в Ульяновске.
Колечки
Я помню всё, но лучше бы забыла,
как, берега теряя, Волга стыла,
а ты курил на станции конечной
и выдыхал дурацкие колечки,
и было не смешно, но я смеялась —
давным-давно, когда ещё казалось,
что станция конечной не бывает,
и мы на поезд свой не опоздаем,
и можно покурить не опасаясь,
что проводница сонная застанет,
и нас с тобой возьмёт на карандаш.
А за окном — покадрово пейзаж,
и девочка на параплане бойкая,
летит, сцепила зубы и не ойкает,
и мальчика катает местный пони,
чудно́, но я почти его не помню…
лишь облака, впадающие в Волгу,
где маленькая жизнь
казалась долгой.
Танцующие с листьями
Обмани меня, радость моя, чтобы я на рассвете
не узнала, как ты запираешь скрипичным ключом
это небо, а в небе танцующий с листьями ветер,
обмани, я хотела б услышать, что было потом.
Обмани меня, что тебе стоит собой притвориться?
приглуши звук шагов за окошком, которого нет,
вот уже тыщу лет Млечный путь, закипая, дымится,
и летят мотыльки из потухших созвездий на свет.
Так легко обмануть, ещё проще самой обмануться
и на вешалке старой найти прошлогоднюю тень,
если мы потеряемся, то в переулке бермудском,
где звенящая золотом ночь заплатила за день.
То не вечер ещё, до тебя, как до белых метелей,
где луна, коронуя затменье, стирает огни,
вот и осень, а мы от себя убежать не успели,
обмани её, радость моя, обмани,
обмани…
* * *
Когда любовь свою перерастёшь
и зеркало в лицо тебя узнает,
останься, завари покрепче дождь,
мы первый тайм ещё не отыграли.
На том конце орбиты тени нет,
на этом — лёд, заюзанный до писка…
останься, нарисуй меня, мой свет,
на партитуре солнечного диска.
У Вавилонов башни потекли
и крепости попали под раздачу,
минуты от молчанья истекли
и слово всуе ничего не значит.
Смешно, когда лицо теряет грим,
печально, если безнадёжно весел,
летит, рождённый падать Серафим
и демон павший фарисеев бесит.
А я тебя лечу от сплина и…
пою вином из солнечной Гранады,
не говори со мною о любви,
не надо…
Провинциальная Одиссея
Уходим, растворяемся в тиши
очередных оттенков непогоды,
а ты пиши, хорошая, пиши
красивое — в любое время года,
и станет даже фонарю светлей
от хоровода мотыльковой стаи,
и яблочная сущность снегирей
проявится, а поутру растает,
растает небо, брошено к ногам
руном не золотым, а белоснежным,
бери его, я всё тебе отдам
за нежность…
Безалкогольное
Под сиреневыми грозами
берег сахарный кипит,
посчитаемся по осени,
а сейчас не торопи,
а сейчас — мы, невесомые,
после танцев босиком
запиваем август ромовый
воробьиным молоком.
A capella пьём небесное,
и мурлыкает душа,
и бежит по небу весело
стая белых медвежат.
Доктор не носит Prado
Однажды и ты не понравишься Риму,
и чья‑то душа поскользнётся на рельсах,
найди своё блудное счастье — надейся,
ищи и обрящешь — ступай себе с миром.
Ступай себе… видишь? — до нас нету дела
ни Богу, ни чёрту, ни доктору в Prado,
нет толики смысла в беседах с Пилатом,
когда отключаешь себя от системы,
где так неназойливы стены в цветочек,
и падает кто‑то всё выше и выше.
Никто не узнает, о чём ты не дышишь,
покуда не высохнет первоисточник,
покуда не свяжет два слова смотритель,
и можно над бездной парить безмятежно —
лети… удиви меня, Мастер, но прежде
сожги то, что ты написал Маргарите.
Молчание стихов
Что слышишь ты в молчании стихов
и почему «нет повести печальней»?
Ромео пишет: «…не хватает слов»,
Джульетта за себя не отвечает.
Джульетта ждёт, когда придёт весна,
чтобы сбежать куда-нибудь подальше,
Ромео пишет: «за окном луна»,
Ромео стал ещё на строчку старше.
И нет противоядия от слов,
и сны без снов становятся короче,
и слышишь ты в молчании стихов
не то, что хочешь…
* * *
Она пишет ему — нарисуй дыханье моё, попробуй,
нарисуй, как тебе улыбаюсь на месте лобном,
как нарциссы цветут, отрицая своё отраженье,
как трепещет стрела, замирая от крика мишени.
Она пишет, себя забывая, какую осень,
она пишет как дышит и знает, что будет после,
кто расскажет ей, что почём на пороге рая?
Она пишет ему — нарисуй, как я… умираю.
Она пишет, а он молчит и рисует цветочки,
у него вместо сердца чип, но это не точно,
он вчера — Диоген, «Карфаген», а завтра — Испания.
И не надо ему от неё ничего,
кроме дыхания.
Нейтральная полоса
Уходя — уходи, я не буду мешать дышать,
от зари до зари из крапивы слова вязать,
говорить, спотыкаясь о тихий колючий смех,
это всё перемелется, станет белее снег.
Будет всё, как и было, стена — не земная ось,
всё, что мне нагадала цыганка, уже сбылось,
ах, как я не любила, любила, молчала впрок,
почему ж, уходя, ты из сердца уйти не смог?
Вот и солнце которое лето не греет — жжёт,
даже пчёлы летят пересохшие мимо сот,
на нейтральной моей полосе не цветы-трава,
уходя — уходи, остальное —
слова, слова…
* * *
Сплошной понедельник — это когда не бывает пятницы,
когда луна на тебя не смотрит, а нагло пялится,
когда ты не ждёшь никого, ничего и всё уже было.
Дай Бог, чтоб это когда‑то кончилось и не убило
не словом, так чем‑нибудь этаким, что не вышептать —
всё равно не получится лучше и выше стать,
разве что выдумать пятницу,
дать имя, сшить платьице
и пусть она будет единственным сокровищем…
тайным…
на острове моём…
необитаемом…
После выстрела
За тобою придёт только тот,
кто тебя из себя вымолил, выскулил,
и поэтому на раз-два-три — отомри,
зарифмуй на латыни с луной остров Кипр…
Всё случилось раньше, чем ты из меня ушла,
кажется — я не уверен — была ли в теле душа?
Мне капучино покрепче, плиз, и ружьё —
у вас в Средиземном миленько, но свежо,
сок апельсиновый пахнет машинным маслом,
с потолка яхты море капает — жизнь прекрасна
А меня никогда и не было — холст да краски…
и поэтому я пью бренди с Пигмалионом,
лечу его формулой вероятности,
где «ода к радости» так же уместна,
как рок-н-ролл раннего Пресли,
а с тобой ничего не связывает,
кроме старого телефона
с вырванными
голосовыми
связками…
* * *
Не трать на неё слова,
копи их, как рыцарь злато,
любовь — это дурь-трава
и ставшие камнем даты.
На небе ни зги, ни птиц,
настрой окуляры или
роман напиши без лиц,
отметь на стене: «Мы были».
Не трать на неё имён,
не бей зеркала наотмашь,
на той стороне времён
уже ничего не скроешь.
И если проснёшься вдруг,
а рядом никто не дышит,
рисуй ритуальный круг
на том берегу Парижа.
Рисуй акварелью дождь,
а волны — рычащей волей,
не трать на меня слова…
молчи…
и смотри на море.
* * *
Ей говорят — он не любит её (смех да и только),
Кто про любовь эту знает хоть что‑то толком?
Живёт, как ёж внутрь иголками и не парится,
Колко, конечно, а толку‑то, если нравится.
Живёт себе, носит своё лицо, от смеха морщины,
Ночью выгуливает рифмы и прочую стиховщину.
А утром не помнит, откуда взялись цветы полевые
И почему больше не чувствует звонки болевые.
Ей говорят — хватит уже маяться дурью, забудь,
А у неё от мысли о нём набухают губы и грудь.
У неё и закат на любовь похож, на что же ещё,
Знал бы её визави, о ком это, был бы польщён.
Ей говорят (что толку), она никого не слушает,
На полке её Толкиен и взрослые сказки скучные.
У болтливых ворон атипичный синдром Туретта,
а у неё любовь хроническая
к мальчику-лето.
* * *
Утро мудрее вечера — истина слов стара.
Рыба моя ты певчая, чьей ты была вчера?
Где чешуёй сверкала, кто на блесну ловил,
ты ли меня искала, я ль серебром сорил?
Рыба моя немая, кем твой эфир болит?
Море не выбирают, кто не плывёт — летит.
Рыба моя ты лунная, светлая — просто ах! —
что ты могла, безумная, знать о себе в сетях?
Что за дела сердечные нотой зависли Пи?
Рыба моя ты певчая,
спой себя рыба…
спи…
