Среда, 12 августа, 2020
More

    Татьяна Некрасова.
    Семечками яблоко гремит

    Некрасова Татьяна. Стихи в Бюро Постышева

    ТАТЬЯНА НЕКРАСОВА
    Родилась и живёт в Молдавии. Закончила Технический университет Молдовы.
    Публиковалась в литературных изданиях: «Арион», «Литературная газета», «Москва», «Веси», «Белый ворон», «Зарубежные задворки», «Зарубежные записки», «Новая реальность», «Этажи», «Европейская словесность», «Южное сияние», «Соты», «Каштановый дом», «Северная Аврора», «Влтава», «Русское поле», «Русское слово», «Книголюб», «Финбан».
    2013 – шорт-лист «Заблудившегося трамвая».
    2016 – книга стихотворений «Трудовая книжка».


     

    Лучшие книги_300*250

    * * *

    тяжёлый мокрый проседает снег
    и дело в общем движется к весне
    но так неторопливо и степенно
    что в нетерпенье бегаешь вдоль стен
    на грубо загрунтованном холсте
    тень тени

    ещё чуть-чуть и травка над губой
    и в сером небе стрелкой голубой
    потёк холодной благородной крови
    вот-вот оно сорвётся с языка
    но нет само не скатится
    пока
    произнесёшь
    удвоишь и утроишь

    а кто оно а что оно бог весть
    тяжёлый снег сошёл ещё не весь
    но кажется таким сиюминутным
    что хочется невольно растянуть
    мгновение на долгую весну
    как будто жизнь любимому кому-то

     

    * * *

    февральский мир новорождённый
    благоухает сном, дождём и
    землёй, нагретой солнцем так,
    что заречёшься эту зиму
    звать лютой и неотразимой –
    но чтоб фиалки изо рта?..

    ещё сметёт и заморозит,
    и ледяною грудью оземь
    с разбегу грянет – и не раз,
    но этот миг, но это утро
    растянуты и длятся, будто
    нам жить и жить, и жить бог даст.

     

    * * *

    не знаю зачем, но вот он
    тебе, прошлогодний снег –
    вжимается в тень животным,
    почуявшим: воли нет.

    и чем ты ему поможешь?
    отводишь глаза в тоске
    от чуть сероватой кожи,
    подснежника на виске.

    и ясно, что будет: вскоре
    за гранью добра и зла
    он станет зелёным морем,
    а ты и не будешь знать.

    покажется: всем не годен,
    и просишь, мол, покажи!..
    а тот, позапрошлогодний,
    огнём по щеке бежит.

     

    * * *

    что-то пасмурно тихо и сухо
    словно кто затаился и ждёт
    не дождётся носиться и ухать
    под ломающим тело дождём

    будто вспыхивать мельком и гаснуть
    и таиться и торжествовать
    так напрасно и так безопасно
    как умеют почти божества

    отгорит отгремит отольётся
    оборвётся закатной струной
    на прощанье холодное солнце
    обещает вернуться за мной

    чтобы вспыхивать мельком и гаснуть
    и таиться и торжествовать
    так напрасно и так безопасно
    как умеют почти божества

    Татьяна Некрасова. <br>Семечками яблоко гремит

     

    * * *

    любовь – коротенькое слово
    и в нём ни доброго ни злого
    всего заветное твоё
    но даже непроизнесённым
    чуть светится бутоном сонным
    и сонмом радуг обдаёт

    люблю – ещё того короче
    но незачем да и не хочешь
    лежит ни сердцу ни уму
    подрагивая тёплым боком
    и бьёт тебя как будто током
    люблю но было бы кому

     

    * * *

    любит не любит невелика забота
    пашешь упрямый вол до седьмого пота а там суббота
    всего ничего до счастья но понедельник плохой подельник
    и никакого счастья и даже денег

    так не в любови ж дело не в нелюбови
    против холодной крови сойдёт любое
    средство
    впаденье в детство пространство место
    но бесполезно
    и только небо по-прежнему голубое а век железный

     

    * * *

    на время расхотелось жить,
    как будто солнце пригасили,
    заоблачные этажи
    темны, покинуты, пусты:
    ни тени бледной, ни души,
    ни дуновения, ни силы…
    ах, вор! держи его, держи!
    последний шанс не упусти.

    всего-то справочку увёл
    из канцелярии небесной
    о том, что розан мой расцвёл,
    а всё, похоже, шло к тому
    что вызывают на ковёр
    на то же время в то же место –
    за что?! – безвинного его,
    ведь есть же что терять ему!

    ну догоню ну обломаю
    ну отберу да разорву
    не надо так со мною в мае
    и с ним во сне и наяву

     

    * * *

    я пробую смотреть со стороны
    на боль и радость, доброе и злое,
    как будто всё равно и все равны,
    и ни о ком печалиться не стоит –

    и если больно мне, отрадно мне,
    печально мне, то ничего не вышло,
    но пробую и пробую, и не –
    беспамятно живу от вспышки к вспышке.

    когда же правда станет всё равно,
    и правильно дюшес ли, барбарис ли,
    возможно просто кончится кино,
    начнётся жизнь в ином каком-то смысле.

    Барбарис в снегу
    Барбарис в снегу.

     

    * * *

    два-три облачка два-три намёка
    ну а так никого ничего
    тихо вьётся холмами дорога
    да щебечет щегол ключевой

    припекает к полудню всё жёстче
    только в благословенной тени
    свет и жар словно белый песочек
    из ладони в ладонь в эти дни

     

    * * *

    за что зацепиться на этой большой земле? –
    а то же ничто не держит, никто не держит,
    и кажется, всё горчит: воздух, вода и хлеб,
    а горше всего надежда, что мы всё те же –

    мол, обернись – и снова оно твоё:
    пара стрекоз в луче да в янтаре комарик –
    миг остановлен, глядящийся в водоём
    памяти не узнаёт себя в очередном кошмаре

    думает: вот и всё; думает: не со мной;
    думает: как же я снова на эти грабли?!
    и воздух уже чуть слаще, даром что ледяной,
    пустыми надеждами не отравлен.

    и кажется: ветер вот, пусть же меня несёт,
    раз уж ничто не держит, никто не держит,
    солнце моё, спасибо тебе за всё,
    даже ты не остаёшься прежним –

    может быть, так и я? буду себе порхать,
    крылышками бяк-бяк, невесомая, на цветочек?..
    а большая земля лапой когтистой хвать
    и отпускать не хочет

     

    * * *

    улетая в рай, не оглядывайся – зачем? –
    говорят, и это не навсегда:
    вечный танец пыли в густом луче,
    и кому отсюда, кому сюда.

    нам и так-то было не по пути,
    а «прощай» привычнее, чем дышать,
    и куда надёжнее, чем «прости» –
    так лети, душа!

    не оглядывайся –
    зачем?

     

    * * *

    из ничего, из воздуха и света,
    из ледяной безжизненной земли
    мы просыпались в колыханье веток
    и спать уже как будто не могли:

    на цвет, на звук, на вкус переключаясь,
    всё пробуя, мы уставали так,
    что выпадали в сумрак и молчанье,
    и дальше только тьма и немота,

    а спать никак – и выплывали снова,
    и вспыхивали, и звучали, но
    земным всегда хотелось неземного,
    его теперь и называли сном.

    всё было, есть и будет с нами, словно
    за жизнью жизнь ведём сплошной чертой,
    и выход есть, но слабо прорисован,
    найдём, проявим – и заснём в ничто.

     

    * * *

    приметы времени и места
    и что там было неизвестно
    и что там дальше не сказать
    любовь не про мужчин и женщин
    не про живых не про ушедших
    а способ жить во все глаза

    и жизнь твоя земля вот эта
    и низким солнцем смерть согрета
    и между ними свет как мёд
    едва струится жуть лихая
    и мака бабочка порхает
    а всё никак не упорхнёт

     

    * * *

    облако прогорело, к ночи погасло, но
    сквозь прожжённые дыры потусторонний свет
    видится ясно, и долгая тьма слоном
    тихо ступает, в летней густой листве
    неразличима – пятна и пятна, но
    кадр за кадром – вот же иная жизнь:
    искрами звёзд прожжённое полотно,
    кино, тени и миражи –
    вдруг показали то, что назвать бы сном,
    да реальность позвякивает сверчком,
    постукивает веткой, попахивает весной,
    а ты перед ней ничком.

     

    * * *

    …а иногда молча идёте с ним,
    и между вами воздух неизъясним,
    кажется: большего не бывает,
    просто не может быть –
    живой, живая, за пазухой у судьбы.

    а то иногда жив, но ни сесть, ни лечь,
    ни потянуться, словно друг другу – течь,
    яма бездонная – ухнуть да и пропасть, –
    тоже ж судьба, воля её и власть.

    что от меня зависит? – стоит ли продолжать
    жить, словно выжаты, выбиты воздух, тепло, душа –
    или снова помалу воздуха добирать
    и продолжать играть.

     

    * * *

    а жизнь – то месиво, то крошево
    всего плохого и хорошего,
    там подсласти, а тут присаливай –
    в инструкции всё расписали бы,
    но нет, чёрт побери, инструкции,
    лишь опыты чужие куцые,
    а счастье личное – приличное –
    как состоянье пограничное,
    когда ни есть, ни пить не хочется,
    а только выть от одиночества
    и жить, и жить, и пить шампанское
    под свисты ветра хулиганские.

     

    * * *

    не так уж много в трудный час
    простых да горьких
    простых да горьких
    и пусть останутся от нас
    хвосты да корки
    хвосты да корки

    но мы стоим но мы горчим
    не прокисаем
    не прокисаем
    и жизни нет иных причин
    рецепт для женщин и мужчин
    универсален

     

    * * *

    музыка смертна – на время как мы, как все,
    но прорастает снова и снова в каждом
    сорной травой в ливневой полосе,
    райской яблоней, облачной птицей, морским барашком.

    сколько в тебе музыки – на минуту? две?
    до холодов, до осени старых мелодий хватит? –
    соловьём заливаться в кроне, сверчком стрекотать в траве,
    горло драть на заборе, командовать войском в шестой палате.

    когда вдруг устанешь, эхо ещё звучит
    в тех, кто тебя, перевирая, помнит,
    а музыка умерла, но пробьются её ключи
    в новорождённом – поить родовые корни.

     

    * * *

    какие там облака, господи, ах, какие!.. –
    сфинксы, грифоны, гарпии, крылья подняв тугие,
    лежат на холмах, ловят лениво ветер,
    на глазах превращаясь в зайцев, лисиц, медведей.

    и ты на холме стоишь, плавишься и сгораешь.
    все-то ветра твои – предвосхищенье края.
    сухо и на траве пыли тусклая позолота
    на глазах превращается в искру и гром и воду.

     

    * * *

    я к тебе по старой памяти
    не пеняй не обессудь
    обучусь небесной грамоте
    и уймётся этот зуд

    и забуду как там правильно
    как дано и не дано
    всё что в сторону отставлено
    и неправда и давно

    только слышится мелодия
    без которой никуда
    ты моя другая родина
    от которой ни следа

    только бабочка мгновенная
    да безжалостные сны
    я к тебе молчать со стенами
    от стены и до стены

    я к тебе по старой памяти
    по лучу лучом в луче
    сон во сне как лодка в заводи
    не раскачивай зачем

     

    * * *

    я верю в то что быть могла звезда
    ну хоть на миг и даже иногда
    я верю в то что всё могло бы быть
    когда бы нам не плыть ещё и плыть

    не выпускать ворону наугад
    как будто у неё особый склад
    и голубь бы потом не подтверждал
    того на что надеялся как ждал

    как будто вправду всё заведено
    и тикает и жмёт стоит стеной
    не позволяет стукнуть и войти
    так и сиди беззвёздно взаперти

     

    * * *

    это было недавно и было давно
    это каждому было с рожденья дано
    постучал – распахнулась заветная дверь
    и за нею весь мир
    а теперь – что теперь?

    что осталось в тебе от того божества
    для которого вмиг распускалась листва
    проливались дожди полыхали цветы
    выходили слова за предел немоты

    и трепещешь листом на вселенском ветру
    и пеняешь – кому? – неужели умру
    так не вспомнив за что и зачем и кому
    выдыхать благодарное в жаркую тьму

     

    * * *

    волшебное чувство: ты говоришь «люблю»
    в пространство – и воздух вдруг отвечает тем же.
    ходишь потом, трезвая во хмелю
    горькой своей надежды,

    думаешь: надо же, пронесло,
    надо же, как любима –
    лодочка счастья, веры слепой весло,
    всё остальное мимо,

    всё остальное – словно и не со мной,
    не сейчас и не здесь же.
    а воздух сгущается, встаёт на глазах стеной,
    но есть в стене трещина,
    там проросла черешня –

    косточка той, самой первой, той
    ледяной, лаковой, диковатой –
    так любовь прорастает вынужденной немотой,
    расцветёт – и лодочка ухнет в низ живота куда-то.

     

    * * *

    я рано или поздно научусь
    чему-нибудь полезному, что кормит
    и поит, но не притупляет чувств –
    иных материй усики и корни.

    пока же – полдень, света озерцо
    дрожит в ладонях с частотою пульса,
    и клонится тяжёлое лицо
    к нему сухим подсолнухом июльским

    и оплетает дикий виноград
    сухую вишню тенью и прохладой,
    и гусеничке страшно умирать
    рождённой ползать, воскресать крылатой.

     

    * * *

    почти касаясь крышами друг друга,
    росли, косили окнами, ветшали,
    переживали соловьёв и ругань,
    обменивались нужными вещами,

    жильцами, тараканами, сиренью,
    теплом и ржавчиной в чугунных венах,
    дышали летом в форточки вареньем,
    зимой – картошкой жареной и хреном,

    и выпадали как-то незаметно
    из окруженья – были и не стало –
    освобождая солнечное место
    стеклу и стали.

     

    * * *

    любовь – не про мужчин и женщин,
    не про кольцо разлук и встреч,
    а про живых и сумасшедших,
    и никого не уберечь –

    когда, прекрасны и ужасны,
    расплёскивая свет и жар,
    легко взрываются и гаснут,
    и этого не избежать –

    отгородиться некем, нечем,
    и смерть ясна, и жизнь тесна.
    а свет – он длится, безупречен,
    и снова образует нас.

     

    * * *

    стоять в упругих струях сквозняка,
    как рыбина в течении придонном,
    в чужом воображенье возникать
    негаданно, нежданно, отрешённо,

    все связи до азов упрощены
    и времени теченье умолимо,
    и между нами толща тишины,
    а кажется – дыхание залива,

    и нет в нём лишних шорохов земных,
    а только гул прилива терпеливый.
    песчаные редуты снесены,
    и отступление – удел счастливых.

     

    * * *

    шипящей волною прилива
    затоплен по горло уже,
    и море, как тёплое пиво,
    горчит и течёт из ушей

    а времени – бездна:
    за что-то
    присмертным и полуживым
    достаточно соли и йода
    на всякие раны и швы

    смотри, оклемался – и даже
    нащупал рапана на дне,
    и, кажется, можно и дальше,
    и дольше
    а можно и не.

     

    * * *

    облака притоплены до осени,
    бронзовеют в сонной глубине,
    и жуки воздушными полозьями
    тьму квитанций выписали мне.

    с плеском, с причитаниями жабьими,
    облака, кто вспучен, кто примят,
    в октябре взовьются дирижаблями,
    флагами и трубами гремя.

    полыхая коньяком и осенью,
    до садов блаженных поплывут
    и совсем уж зимними и поздними
    возвратятся ближе к Рождеству.

    Фонарь. Бюро Постышева

     

    * * *

    на дорогу долгую нанизаны
    путников тускнеющие бусины,
    и порхают горлинками сизыми
    между ними истины изустные.

    кто их, пересчитывая, двигает?
    что над каждой шепчет озабоченно?
    рвётся нить – досада невеликая,
    да ищи-свищи их по обочинам.

    снова соберутся ли со временем
    в чётки бусы игровые камешки
    нет дороге жизни повторения
    так с дырой сквозною и останешься.

     

    * * *

    женщина завязана узлом.
    не сказать, что ей не повезло,
    не сказать, что ей невыносимо,
    просто что-то – ни добро, ни зло –
    сквозь неё наружу проросло,
    тянет, ноет, отнимает силы.

    и пока его не разглядеть,
    не представить, как оно – в беде,
    в радости, в живом недоуменье,
    кажется, что это навсегда:
    и недоуменье, и беда
    нервы плечи локти лоб колени

     

    * * *

    это всё не про нас, почему-то опять не о нас,
    если даже весна, на глазах проседающий наст –
    или с нами – но так, что не ясно опять ни черта,
    и пучок на пятак всех чудес – мимо рук, мимо рта:

    это лист золотой, паутина, бессонный комар,
    и молочный орех, и плывущие в дымке дома,
    лошадь в белом пальто – и в минуту сводящий с ума
    человек – чебурек, масло по подбородку, дырявый карман –

    потому что мы есть, но так редко сейчас или здесь,
    что не видим чудес – а их поле, и речка, и лес,
    и сквозь всё это светится что-то с изнанки, со дна –
    не сейчас и не здесь, а всегда, и везде, и о нас.

     

    * * *

    берег меняется: на губах
    белая пена, в каменных складках лба
    чаячьи перья, прутики, скорлупа.

    берег меняется, кажется неземным.
    в табель его случаем внесены, мы –
    пресные зубы солёной его десны.

    берег меняется, и выхожу к нему,
    словно однажды выдохну, обниму –
    и по-прежнему будет солнечно одному.

     

    * * *

    погремушка яблока в руке
    громкая весёлая тугая
    и сама легка и налегке
    даже воздух не превозмогаю

    сам несёт и ластится тепло
    выстилает листьями дорогу
    вот и небо скатертью легло
    к зимнему далёкому порогу

    семечками яблоко гремит
    рассыпается сорочьей сплетней
    я любуюсь встречными людьми
    словно в первый раз или последний

    оттого легко идти сейчас
    и крутить башкою близоруко
    что тебе ни здравствуй ни прощай
    потому что нет нас друг для друга

    Яблоко. Стихи Некрасовой.

     

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    восемь − 5 =

    Выбор читателей

    Светлана Гольдман. Песочные часы

      Душа и тело неотделимы, пока мы живы.  Это особенно заметно у любимых и любящих. Через душу любить тело и через тело любить душу — вот так...

    Виктор Богданов. Письма литературным девственникам. Часть 3

    ВИКТОР БОГДАНОВ Поэт, прозаик, эссеист, публицист, критик, редактор. Родился в Омске в 1972 году. Пишет и печатается с 1988 года. Публиковался во многих литературных газетах,...

    Светлана Гольдман. Наука

    Стихотворение «Наука» читает автор — Светлана Гольдман. https://youtu.be/NUffVbCGWn8  

    Владимир Андреев. Летать во сне и наяву

    АНАТОЛИЙ БОРТНИК Анатолий Маркович родился в 1939 году на Украине. Окончил Балашовское военное авиационное училище лётчиков. После выхода на пенсию занимается общественной авиационной деятельностью. Имеет ряд...