Светлана Гольдман. Они болят и кровоточат

Знае­те, в чём боль­шая при­ви­ле­гия и одно­вре­мен­но веч­ное нака­за­ние чело­ве­ка пишу­ще­го? Ему жизнь дана не для того, чтоб про­сто жить, а чтоб жить, парал­лель­но наблю­дая и опи­сы­вая эти наблю­де­ния.

Хотя бы в голо­ве. Эта голо­ва заби­та сюже­та­ми. Там, где нор­маль­ный чело­век видит, напри­мер, борщ, пишу­щий чело­век видит исто­рию бор­ща. Когда нор­маль­ный, обыч­ный, в хоро­шем смыс­ле, чело­век нано­сит себе трав­му, он вскри­ки­ва­ет, руга­ет­ся, пла­чет, хлад­но­кров­но оце­ни­ва­ет ситу­а­цию и едет в травм­пункт сда­вать­ся вра­чам.

Не то чело­век пишу­щий. Он смот­рит, как течёт его кровь, и дума­ет: что же испы­ты­ва­ли те, кого рва­ло на кус­ки шрап­не­лью, напри­мер.

Или вспо­ми­на­ет, как в юно­сти рас­ко­вы­рял себе «цыган­ской» про­спир­то­ван­ной игол­кой моч­ку уха, когда обна­ру­жил, что вин­тик от мала­хи­то­вой серь­ги с бирю­зой, кото­рую пола­га­лось сни­мать на ночь, но было лень, успел вра­с­ти и теперь ост­рым камеш­ком пере­ка­ты­ва­ет­ся под паль­ца­ми, скры­тый под тон­кой нарос­шей свер­ху кожи­цей.

Ох, как же тогда руга­ла мама! Но ухо зажи­ло, а на серьги-​гвоздики с тех пор идио­син­кра­зия

Кровь из отку­сан­ной нож­ни­ца­ми (слу­чай­но, конеч­но же!) поду­шеч­ки боль­шо­го паль­ца не пол­но­стью опра­вив­шей­ся от недав­не­го пере­ло­ма руки про­дол­жа­ет течь, зали­ва­ет пол, сто­леш­ни­цу и рако­ви­ну из Икеи.

И пишу­щий чело­век посре­ди ночи (ведь пишу­щие ред­ко спят ноча­ми, как все обыч­ные, в хоро­шем смыс­ле, люди) обма­ты­ва­ет окро­вав­лен­ную руку поло­тен­цем и лезет в ящи­ки, в полу­пу­стую аптеч­ку и в Интер­нет, что­бы най­ти сред­ство, кото­рое оста­но­вит кровь в домаш­них усло­ви­ях (так под­ска­зы­ва­ют вопрос поис­ко­ви­ки в Интер­не­те).

И он под­ни­ма­ет руку и тря­сёт ей — ему в Интер­не­те пообе­ща­ли, что он уди­вит­ся, уви­дев, как быст­ро кровь долж­на испу­гать­ся встряс­ки и оста­но­вить­ся. Но кровь пишу­щих тоже ненор­маль­ная. Она не из пуг­ли­вых, она начи­на­ет бежать с новой силой. Пишу­щий чело­век это отме­ча­ет, гонит прочь срав­не­ния кро­ви с соком гра­на­та, нахо­дит бинт.

Он нама­ты­ва­ет слои бин­та и сно­ва дума­ет. О том, что бин­ты с каж­дым годом ста­но­вят­ся всё про­зрач­нее и хуже. И это не тот слу­чай, когда зер­ка­ла были вол­шеб­нее, а тра­ва — зеле­нее. Это прав­да так. Нит­ки из этих бин­тов тор­чат и сып­лют­ся, пада­ют на све­жие кап­ли кро­ви, как иней на ряби­но­вые гроз­дья.

Надо об этом напи­сать, — дума­ет пишу­щий чело­век. Ведь у него есть своя колон­ка. Не каж­дый может обла­дать такой рос­ко­шью. Ино­гда такая рос­кошь сва­ли­ва­ет­ся на пишу­ще­го, как на бед­ня­ка мил­ли­он­ный выиг­рыш в лоте­рею. И спер­ва эйфо­рия, а потом, конеч­но, при­вы­ка­ет. И даже ино­гда не пишет в жур­нал. Но в голо­ву пишет все­гда. А там ведь, как в любом ком­пью­те­ре, есть всё, и веч­но ниче­го не най­ти, когда надо. Или там вдруг вирус (о, эти ужас­ные виру­сы!).

Вот хоть возь­ми меня. Я посто­ян­но в трав­мах. Пото­му что бли­зо­ру­ка, рас­се­ян­на и само­на­де­ян­на. И, как буд­то это­го мало, ещё и пишу вез­де, все­гда, и в голо­ве тоже.

И да, это я поре­за­лась. А недав­но лома­ла эту руку (в эпо­ху коро­на­ви­ру­са это осо­бый квест).

А ещё рань­ше я сло­ма­ла ногу и после года косты­лей, опе­ра­ций и про­чих пере­мен бытия полу­чи­ла инва­лид­ность. Это не про жалость. Это про воз­мож­ность наблю­дать и опи­сы­вать. Теперь пишу мно­го и хочу писать ещё боль­ше. И в свою колон­ку в том чис­ле. Не знаю, насколь­ко это удо­воль­ствие сопо­ста­ви­мо со здо­ро­вой кра­си­вой ногой, но ведь ниче­го даром не даёт­ся. Ниче­го и нико­му. Для меня инва­лид­ность ста­ла ана­ло­гом трам­пли­на. Ката­лась рань­ше с гор на лыжах, пры­га­ла там с трам­пли­нов.

А ещё рань­ше я ото­рва­ла связ­ку в пле­че, когда мед­лен­но шла по аллее, а мимо меня очень быст­ро про­бе­гал нар­ко­ман, кото­ро­го очень быст­ро дого­нял пат­руль. И меня уро­ни­ли в фон­тан. Сби­ли, как кег­лю. И я при паде­нии раз­ру­би­ла связ­ку о мра­мор­ный бор­тик. Тогда я пол­го­да реа­би­ли­ти­ро­ва­лась и тогда же, после очень дол­го­го пере­ры­ва, вне­зап­но сно­ва нача­ла писать сти­хи. Остал­ся шрам на пле­че. Не послед­ний. 

И про­шлая жизнь оста­лась за пле­ча­ми

Пер­вый подоб­ный шрам слу­чил­ся, когда я, шести­лет­няя, с дру­ги­ми детьми ката­лась на вело­си­пе­де с закры­ты­ми гла­за­ми. И вле­те­ла в теле­граф­ный столб, обмо­тан­ный про­во­ло­кой с ост­рым кра­ем.

Дети при­ве­ли меня под руки, тра­ги­че­скую, с рас­трё­пан­ной свет­лой косой, в пыль­ной одеж­де и с зали­тым кро­вью лбом. Я тихо пла­ка­ла. Но когда меня хоте­ли отвез­ти к вра­чу, чтоб зашить рва­ную рану на лбу, я заора­ла так, что моя укра­ин­ская бабуш­ка пере­кре­сти­лась и ска­за­ла: «Вот бiсо­ва дити­на!» 

И роди­те­ли быст­ро сда­лись, ста­ли лечить мой упря­мый лоб дома. 

Не очень боль­шой, но очень памят­ный, этот шрам остал­ся со мной навсе­гда. И исто­рия оста­лась. (В голове-​компьютере места нава­лом.)

Я уже не гово­рю о трав­мах полег­че. Когда, напри­мер, про­ва­ли­лась в дыру в лест­нич­ном про­лё­те, как Али­са в кро­ли­чью нору, и вста­ла на обе ноги. В одной было потом силь­ное рас­тя­же­ние, а с дру­гой почему-​то ниче­го не слу­чи­лось. Исто­рия, с этим свя­зан­ная, до сих пор не допи­са­на. И уже не будет нико­гда.

Ещё файл: рас­ка­чи­ва­лись с подруж­кой на само­дель­ных дво­ро­вых каче­лях, и тру­ба, к кото­рой они были при­вя­за­ны, неожи­дан­но ска­ти­лась и уда­ри­ла меня одним кон­цом по голо­ве, а вто­рым по ступне. Нога сра­зу же угро­жа­ю­ще раз­ду­лась, на голо­ве нари­со­ва­лась боль­шая шиш­ка.

Папа тогда схва­тил и мол­ча пота­щил меня в травм­пункт на руках, а я стес­ня­лась это­го, бор­мо­та­ла, чтоб отпу­стил, чтоб не тащил так на гла­зах у всех. Осо­бен­но у одно­го маль­чи­ка. Тогда он понял, что я вырос­ла почти, и на сле­ду­ю­щий день купил мне пер­вые мод­ные взрос­лые туфли. Синие. Я их не мог­ла носить сна­ча­ла, потом всё-​таки влез­ла и каж­дый день дол­го гуля­ла, при­хра­мы­вая, пото­му что ушиб был силь­ным и дол­го не про­хо­дил. Я эти туфли пом­ню очень хоро­шо. На них были почему-​то немно­го раз­ные пряж­ки. Это заме­ти­ла толь­ко я, но отка­за­лась менять в мага­зине, не хоте­ла рас­ста­вать­ся ни на час с новой собой.

Ещё файл: жда­ла ребён­ка. Юная и счаст­ли­вая. Грец­кие оре­хи в скор­лу­пе вскры­ва­ла ножом. Нож рас­крыл вме­сто оре­ха мой палец. При­шлось ехать и заши­вать. Дочь роди­лась, а шрам остал­ся. Как тон­кое коль­цо. Рань­ше я при­кры­ва­ла его дру­гим коль­цом из кру­чё­ной сереб­ря­ной про­во­ло­ки, ред­кой кра­со­ты, очень необыч­ным. Все­гда при­вле­ка­ло вни­ма­ние. Как и тот, кто его пода­рил. Я поте­ря­ла того чело­ве­ка. И коль­цо его поте­ря­ла. И не жалею. А шрам боль­ше не закры­ваю. Поду­ма­ешь, шрам…

И ещё файл: в полу­тьме ресто­ра­на, глот­нув шам­пан­ско­го, почув­ство­ва­ла, что гор­ло как буд­то силь­но царап­ну­ло ост­рым стек­лом или алю­ми­ни­е­вой про­во­ло­кой.

Что это было? Мог­ло быть и то, и дру­гое.

Вре­ме­на были те ещё. Дру­гие вре­ме­на. «Все­мир­ная исто­рия, банк “Импе­ри­ал”». Мог­ли встать за спи­ной и писто­ле­том у лица поиг­ры­вать.

Я дер­жа­ла спи­ну и лицо, та встре­ча была для меня, как экза­мен на само­до­ста­точ­ность и силу воли, и сохра­не­ние досто­ин­ства.

И я выдер­жа­ла.

Но потом, и так вполне худая, поху­де­ла до состо­я­ния щеп­ки, пото­му что оца­ра­пан­ное гор­ло и нена­дол­го выну­тое серд­це не дава­ли мне ни есть, ни пить нор­маль­но ещё дол­го.

Навер­ное, внут­ри, в глу­бине гор­ла, у меня тогда тоже остал­ся шрам.

Исто­рий мно­го. Как и у всех. Шра­мы тоже не ред­кость. Кто-​то их пыта­ет­ся све­сти, не жалея денег, сил и «Кон­трак­ту­бек­са». У кого-​то нет на это ни сил, ни денег, ни жела­ния.

Кто-​то с ними сми­ря­ет­ся, а кому-​то их даже целу­ют и неж­но про­во­дят по ним паль­цем.

У кого-​то на теле их нет. Пока нет.

Но у всех, у всех есть неви­ди­мые шра­мы. Они самые кри­вые, глу­бо­кие и доса­жда­ю­щие. Они болят и кро­во­то­чат, ино­гда даже от вся­кой ерун­ды.

Каж­дый шрам — вос­по­ми­на­ние.

Исто­рия. Рас­сказ. Повесть. Роман, роман, роман.