More

    Михаил Гундарин. Тяжёлая перина опадает

    Гундарин
    МИХАИЛ ГУНДАРИН
    Родился в г. Дзержинске Горьковской области. Окончил факультет журналистики МГУ. Кандидат философских наук, доцент, преподавал в Алтайском государственном университете. В разные годы занимался журналистикой на краевом телевидении, в газетах «Вестник АТН», «Алтайская неделя» и других. Член редколлегий, главный редактор различных литературных изданий. Автор множества публикаций в различных журналах. Автор книг «Календарные песни» (1994), «На экране» (1999), «ЛМ: провинциальные хроники» (2001), «Новые календарные песни» (2004), «Горячо: бесполезно» (2008), «Старый поэт» (2011), «Говорит Галилей» (2013), «#ПесниЦоя» (2022) и других. В соавторстве с Евгением Поповым в 2022 г. написал книгу «Фазиль» — первую биографию Фазиля Искандера. Поэт, прозаик, критик, член Союза российских писателей.
    Живёт в Москве и Барнауле.

     

    * * *

    почему не улететь отчего не в пятьдесят
    очень просто: поглядеть что без нас давно глядят
    лёгок лёгок одинок поднимаюсь словно шар
    мир валяется у ног обознался оплошал
    кто уже под потолком про того не рассказать
    самым крепким языком не заметить не связать

     

    Десятая баллада

    Над 307‑м километром холодное солнце взошло.
    Каким‑то неведомым ветром меня в эту глушь занесло.
    Я был содержимым попуток, не знаю что делать теперь,
    И кажется через минуту навеки закроется дверь
    Тяжёлую эту пружину едва ли удержишь плечом
    О главном молчать прикажи нам (шепни для начала — о чём)
    Кто в этом холодном мотеле последнюю ночь проведёт?
    О чём нам синицы свистели весёлый апрель напролёт?
    Зачем ты мне снова приснилась, и снова была холодна?
    В какие карманы набилась тяжёлая горстка зерна?
    И снова — измена, измена, а после — беда и беда.
    Но это финальная сцена, и сыграна не без труда.
    Езжай, очевидец, обратно, пей пиво и вправду молчи
    Про эти разрывы и пятна,
    Потерянные ключи.

     

    * * *

    Пели-спали, где только придётся,
    водку в ступе любили толочь.
    Но не пьётся уже, не поётся,
    и не спится в холодную ночь:
    Жизни жалко и жалко собаки,
    остального не жалко почти
    В подступающем к сердцу овраге,
    у большого ненастья в горсти.

     

    Рассвет

    поздней ночи этажи
    громоздятся как попало —
    проржавевшие Кижи
    мёртвый лес лесоповала
    в этом омуте душа
    хорошо играет в прятки
    в небе нету ни гроша
    только лезвие в подкладке
    кто‑то проведёт веслом
    по воде — по гладкой коже
    мы же тёмное стекло
    под прозрачное положим
    Рассвет

     

    * * *

    Ты‑то помнишь эту музыку ТВ
    Эти танцы в беспощадной синеве
    Помню-помню занавешенный экран
    Чью‑то кровь из чёрно-­белых рваных ран
    Были молоды мы, молоды тогда
    А над нами говорящая вода
    А над нею ледяные небеса
    Между ними города и голоса
    Десять жизней уместились в полчаса

     

    * * *

    скрипел снег
    под ногами
    подшучивал век
    над нами 88‑й
    кончался
    вернуться туда домой
    там бы остался
    на том сейчас и стою
    шатаясь малость:
    мы были тогда в раю
    как оказалось

     

    * * *

    Я хотел бы эту ночь разгладить,
    разглядеть её, зарифмовать.
    Звёзды нарисованы в тетради —
    я под вечер сжёг свою тетрадь.
    И теперь живу неразличимым
    в тесноте ночного тростника.
    Хорошо живётся анонимам —
    до утра валяем дурака,
    а потом — ты видишь? — исчезаем,
    как слеза стекаем по лучу.
    Ночь страшна, а день неприкасаем.
    Я об этом думать не хочу.

     

    Розы

    Роза X

    Легче выдумать слово, чем самый простой цветок.
    В прошлой жизни такое бывало, а в этой — стоп.
    Разговор не о снах, потому что какой в них прок?
    Не сравнится с живой водою густой сироп.
    Впрочем, как рассказал мне один аптечный ковбой,
    полстандарта лекарства «Х» позволяет всем
    выбирать для своих работ инструмент любой,
    оперировать множеством сложных схем.
    Ну и что же с того? Предположим огромный дом,
    миллион освещённых окон, открытых вдруг.
    Все они нам видны, только кто объяснит, в каком
    превращаются в розу желание и испуг.

     

    Роза Y

    «Навсегда» начинается заново ровно в пять,
    скорый поезд отходит, крепчает казённый чай.
    Мы не знаем, да нам и не нужно знать,
    отчего эта кровь так печальна и горяча.
    Я раздвинул все лепестки, один за другим,
    обнажая развилку игрека, нежный ствол,
    что дрожит под моей ладонью, но неуязвим
    остаётся в конце концов, ледяной глагол.
    Лёд и пламень ещё сплетутся в простом цветке
    на обочине всех путей, что отвергли мы,
    потерявшись как два кольца на одной руке,
    расплетясь наподобие бахромы…
    Роза

     

    Роза Z

    Эта роза дурна, а другая как сталь цветёт.
    В каталоге соблазнов отыщешь её на «Z».
    Восемнадцать шипов, проникающих в переплёт
    изнутри, разумеется, а не снаружи, нет.
    Времена позитивных метафор стоят столбом,
    между ними натянут провод, но ток иссяк.
    То, что было запретной конструкцией и гербом
    на ограду теперь сгодится, а видеть знак
    в зацветающем посохе ржавых труб
    просто глупо, но хочется, черт возьми,
    как хотелось когда‑то коснуться любимых губ…
    Что поделать, мы были тогда детьми.

     

    * * *

    Проходя как рябь по воде
    (вот именно: проходя
    как весенний грипп), не у дел
    оказываясь, дитя
    зачитай мне сводки простых обид
    немудрённый кодекс нашей любви
    посмотри наверх, сделай вид,
    по горячему оборви

     

    Августовский романс

    Ты устала, я тоже устал,
    Новый день не несёт исцеленья.
    Помутился июльский кристалл,
    Жизнь крошится, как будто печенье.

    Не стряхнуть эти крошки в ладонь,
    Не скормить их на улицах птицам.
    Что ещё? Угасает огонь,
    Перевёрнута наша страница.

    Посвежей‑то метафоры нет?
    Ничего уже нет, дорогая!
    Только августовский полусвет,
    Но и он догорит, полагаю.

     

    * * *

    Как будто сбрасывают доски
    С высокого грузовика.
    Или на мелкие полоски
    Рвёт равнодушная рука
    Вверху полотнище тугое,
    Невидимые паруса —

    Так о печали и покое
    Непоправимое такое
    Твердит нам дальняя гроза.

     

    * * *

    Весь день шатался по проспектам,
    Курил, зануда, папиросы,
    Глазел, бездельник, на витрины,
    Весь день я думал о тебе.
    Жара и в городе, и в мире,
    На всех часах +28,
    Раскалены все телефоны,
    И вот — кончается «Казбек».

    И вот — картонные ворота
    Под вечер выцветшего неба
    Уже захлопнуты. И снова
    Мы эту книгу не прочли.
    И никуда не улетели,
    Нигде не встретились — но где бы
    Нам было встретиться на этой
    Полоске выжженной земли?

     

    * * *

    Вот мы уехали, а облако осталось
    Растить себя на вертикальном фоне,
    Изображать то горб, то шестипалость,
    Вздыматься птеродактилем в короне.
    Показывая то, чего не знает,
    Жемчужное, оно сочится белым.
    Тяжёлая перина опадает,
    Её клочки летят во все пределы
    И быстро тают в изумрудной бездне,
    Крошатся кружевными позвонками —
    Во много раз прекрасней, бесполезней,
    Пустынней мира, созданного нами.

     

    * * *

    Эти струны будут возмущены,
    Несмотря на то, что поднявшись в рост,
    Хлебным мякишем утренней тишины
    Я замазал дырки на месте звёзд.
    Таково воскресенье: проспать полдня,
    Посмотреть наверх, покидая дом,
    Хорошо, что видящие меня
    Вспоминают прошлую ночь с трудом.
    Это я по небу пустил волну,
    Обвалил сияющий потолок,
    До утра стаканом ловил Луну
    И почти поймал, да поспать прилёг.
    Луна

     

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    семнадцать + девять =

    Выбор читателей