Михаил Гундарин. Тяжёлая перина опадает

МИХАИЛ ГУНДАРИН
Родил­ся в г. Дзер­жин­ске Горь­ков­ской обла­сти. Окон­чил факуль­тет жур­на­ли­сти­ки МГУ. Кан­ди­дат фило­соф­ских наук, доцент, пре­по­да­вал в Алтай­ском госу­дар­ствен­ном уни­вер­си­те­те. В раз­ные годы зани­мал­ся жур­на­ли­сти­кой на кра­е­вом теле­ви­де­нии, в газе­тах «Вест­ник АТН», «Алтай­ская неде­ля» и дру­гих. Член ред­кол­ле­гий, глав­ный редак­тор раз­лич­ных лите­ра­тур­ных изда­ний. Автор мно­же­ства пуб­ли­ка­ций в раз­лич­ных жур­на­лах. Автор книг «Кален­дар­ные пес­ни» (1994), «На экране» (1999), «ЛМ: про­вин­ци­аль­ные хро­ни­ки» (2001), «Новые кален­дар­ные пес­ни» (2004), «Горя­чо: бес­по­лез­но» (2008), «Ста­рый поэт» (2011), «Гово­рит Гали­лей» (2013), «#Пес­ни­Цоя» (2022) и дру­гих. В соав­тор­стве с Евге­ни­ем Попо­вым в 2022 г. напи­сал кни­гу «Фазиль» — первую био­гра­фию Фази­ля Искан­де­ра. Поэт, про­за­ик, кри­тик, член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей.
Живёт в Москве и Бар­нау­ле.

* * *

поче­му не уле­теть отче­го не в пять­де­сят
очень про­сто: погля­деть что без нас дав­но гля­дят
лёгок лёгок оди­нок под­ни­ма­юсь слов­но шар
мир валя­ет­ся у ног обо­знал­ся опло­шал
кто уже под потол­ком про того не рас­ска­зать
самым креп­ким язы­ком не заме­тить не свя­зать

Десятая баллада

Над 307‑м кило­мет­ром холод­ное солн­це взо­шло.
Каким‑то неве­до­мым вет­ром меня в эту глушь занес­ло.
Я был содер­жи­мым попу­ток, не знаю что делать теперь,
И кажет­ся через мину­ту наве­ки закро­ет­ся дверь
Тяжё­лую эту пру­жи­ну едва ли удер­жишь пле­чом
О глав­ном мол­чать при­ка­жи нам (шеп­ни для нача­ла — о чём)
Кто в этом холод­ном моте­ле послед­нюю ночь про­ве­дёт?
О чём нам сини­цы сви­сте­ли весё­лый апрель напро­лёт?
Зачем ты мне сно­ва при­сни­лась, и сно­ва была холод­на?
В какие кар­ма­ны наби­лась тяжё­лая горст­ка зер­на?
И сно­ва — изме­на, изме­на, а после — беда и беда.
Но это финаль­ная сце­на, и сыг­ра­на не без тру­да.
Езжай, оче­ви­дец, обрат­но, пей пиво и вправ­ду мол­чи
Про эти раз­ры­вы и пят­на,
Поте­рян­ные клю­чи.

* * *

Пели-​спали, где толь­ко при­дёт­ся,
вод­ку в сту­пе люби­ли толочь.
Но не пьёт­ся уже, не поёт­ся,
и не спит­ся в холод­ную ночь:
Жиз­ни жал­ко и жал­ко соба­ки,
осталь­но­го не жал­ко почти
В под­сту­па­ю­щем к серд­цу овра­ге,
у боль­шо­го нена­стья в гор­сти.

Рассвет

позд­ней ночи эта­жи
гро­моз­дят­ся как попа­ло —
про­ржа­вев­шие Кижи
мёрт­вый лес лесо­по­ва­ла
в этом ому­те душа
хоро­шо игра­ет в прят­ки
в небе нету ни гро­ша
толь­ко лез­вие в под­клад­ке
кто‑то про­ве­дёт веслом
по воде — по глад­кой коже
мы же тём­ное стек­ло
под про­зрач­ное поло­жим

* * *

Ты‑то пом­нишь эту музы­ку ТВ
Эти тан­цы в бес­по­щад­ной сине­ве
Помню-​помню зана­ве­шен­ный экран
Чью‑то кровь из чёрно-​­белых рва­ных ран
Были моло­ды мы, моло­ды тогда
А над нами гово­ря­щая вода
А над нею ледя­ные небе­са
Меж­ду ними горо­да и голо­са
Десять жиз­ней уме­сти­лись в пол­ча­са

* * *

скри­пел снег
под нога­ми
под­шу­чи­вал век
над нами 88‑й
кон­чал­ся
вер­нуть­ся туда домой
там бы остал­ся
на том сей­час и стою
шата­ясь малость:
мы были тогда в раю
как ока­за­лось

* * *

Я хотел бы эту ночь раз­гла­дить,
раз­гля­деть её, зариф­мо­вать.
Звёз­ды нари­со­ва­ны в тет­ра­ди —
я под вечер сжёг свою тет­радь.
И теперь живу нераз­ли­чи­мым
в тес­но­те ноч­но­го трост­ни­ка.
Хоро­шо живёт­ся ано­ни­мам —
до утра валя­ем дура­ка,
а потом — ты видишь? — исче­за­ем,
как сле­за сте­ка­ем по лучу.
Ночь страш­на, а день непри­ка­са­ем.
Я об этом думать не хочу.

Розы

Роза X

Лег­че выду­мать сло­во, чем самый про­стой цве­ток.
В про­шлой жиз­ни такое быва­ло, а в этой — стоп.
Раз­го­вор не о снах, пото­му что какой в них прок?
Не срав­нит­ся с живой водою густой сироп.
Впро­чем, как рас­ска­зал мне один аптеч­ный ков­бой,
пол­стан­дар­та лекар­ства «Х» поз­во­ля­ет всем
выби­рать для сво­их работ инстру­мент любой,
опе­ри­ро­вать мно­же­ством слож­ных схем.
Ну и что же с того? Пред­по­ло­жим огром­ный дом,
мил­ли­он осве­щён­ных окон, откры­тых вдруг.
Все они нам вид­ны, толь­ко кто объ­яс­нит, в каком
пре­вра­ща­ют­ся в розу жела­ние и испуг.

Роза Y

«Навсе­гда» начи­на­ет­ся зано­во ров­но в пять,
ско­рый поезд отхо­дит, креп­ча­ет казён­ный чай.
Мы не зна­ем, да нам и не нуж­но знать,
отче­го эта кровь так печаль­на и горя­ча.
Я раз­дви­нул все лепест­ки, один за дру­гим,
обна­жая раз­вил­ку игре­ка, неж­ный ствол,
что дро­жит под моей ладо­нью, но неуяз­вим
оста­ёт­ся в кон­це кон­цов, ледя­ной гла­гол.
Лёд и пла­мень ещё спле­тут­ся в про­стом цвет­ке
на обо­чине всех путей, что отверг­ли мы,
поте­ряв­шись как два коль­ца на одной руке,
рас­пле­тясь напо­до­бие бахро­мы…

Роза Z

Эта роза дур­на, а дру­гая как сталь цве­тёт.
В ката­ло­ге соблаз­нов оты­щешь её на «Z».
Восем­на­дцать шипов, про­ни­ка­ю­щих в пере­плёт
изнут­ри, разу­ме­ет­ся, а не сна­ру­жи, нет.
Вре­ме­на пози­тив­ных мета­фор сто­ят стол­бом,
меж­ду ними натя­нут про­вод, но ток иссяк.
То, что было запрет­ной кон­струк­ци­ей и гер­бом
на огра­ду теперь сго­дит­ся, а видеть знак
в зацве­та­ю­щем посо­хе ржа­вых труб
про­сто глу­по, но хочет­ся, черт возь­ми,
как хоте­лось когда‑то кос­нуть­ся люби­мых губ…
Что поде­лать, мы были тогда детьми.

* * *

Про­хо­дя как рябь по воде
(вот имен­но: про­хо­дя
как весен­ний грипп), не у дел
ока­зы­ва­ясь, дитя
зачи­тай мне свод­ки про­стых обид
немуд­рён­ный кодекс нашей люб­ви
посмот­ри наверх, сде­лай вид,
по горя­че­му обо­рви

Августовский романс

Ты уста­ла, я тоже устал,
Новый день не несёт исце­ле­нья.
Пому­тил­ся июль­ский кри­сталл,
Жизнь кро­шит­ся, как буд­то пече­нье.

Не стрях­нуть эти крош­ки в ладонь,
Не скор­мить их на ули­цах пти­цам.
Что ещё? Уга­са­ет огонь,
Пере­вёр­ну­та наша стра­ни­ца.

Посвежей‑то мета­фо­ры нет?
Ниче­го уже нет, доро­гая!
Толь­ко авгу­стов­ский полу­свет,
Но и он дого­рит, пола­гаю.

* * *

Как буд­то сбра­сы­ва­ют дос­ки
С высо­ко­го гру­зо­ви­ка.
Или на мел­кие полос­ки
Рвёт рав­но­душ­ная рука
Ввер­ху полот­ни­ще тугое,
Неви­ди­мые пару­са —

Так о печа­ли и покое
Непо­пра­ви­мое такое
Твер­дит нам даль­няя гро­за.

* * *

Весь день шатал­ся по про­спек­там,
Курил, зану­да, папи­ро­сы,
Гла­зел, без­дель­ник, на вит­ри­ны,
Весь день я думал о тебе.
Жара и в горо­де, и в мире,
На всех часах +28,
Рас­ка­ле­ны все теле­фо­ны,
И вот — кон­ча­ет­ся «Каз­бек».

И вот — кар­тон­ные воро­та
Под вечер выцвет­ше­го неба
Уже захлоп­ну­ты. И сно­ва
Мы эту кни­гу не про­чли.
И нику­да не уле­те­ли,
Нигде не встре­ти­лись — но где бы
Нам было встре­тить­ся на этой
Полос­ке выжжен­ной зем­ли?

* * *

Вот мы уеха­ли, а обла­ко оста­лось
Рас­тить себя на вер­ти­каль­ном фоне,
Изоб­ра­жать то горб, то шести­па­лость,
Взды­мать­ся пте­ро­дак­ти­лем в короне.
Пока­зы­вая то, чего не зна­ет,
Жем­чуж­ное, оно сочит­ся белым.
Тяжё­лая пери­на опа­да­ет,
Её клоч­ки летят во все пре­де­лы
И быст­ро тают в изу­мруд­ной без­дне,
Кро­шат­ся кру­жев­ны­ми позвон­ка­ми —
Во мно­го раз пре­крас­ней, бес­по­лез­ней,
Пустын­ней мира, создан­но­го нами.

* * *

Эти стру­ны будут воз­му­ще­ны,
Несмот­ря на то, что под­няв­шись в рост,
Хлеб­ным мяки­шем утрен­ней тиши­ны
Я зама­зал дыр­ки на месте звёзд.
Тако­во вос­кре­се­нье: про­спать пол­дня,
Посмот­реть наверх, поки­дая дом,
Хоро­шо, что видя­щие меня
Вспо­ми­на­ют про­шлую ночь с тру­дом.
Это я по небу пустил вол­ну,
Обва­лил сия­ю­щий пото­лок,
До утра ста­ка­ном ловил Луну
И почти пой­мал, да поспать при­лёг.