Светлана Гольдман.
Мы назад листаем календари

Високосный

Бра­тья —​две­на­дцать меся­цев
Не идут, а бегут,
Как маль­чиш­ки по лест­ни­це.
Ново­го года ждут.
Боль­но у пере­но­си­цы –
Лезет любовь на свет,
Или душа воз­но­сит­ся,
Или её и нет.
Сно­ва губа­ми выдую
Риф­му, как стек­ло­дув.
Слов­но дев­ки на выда­нье,
Вет­ви тор­чат в саду.
Скольз­ко. Убо­го. Холод­но.
И не спа­сёт вес­на.
Вот теле­грам­ма Волан­ду:
Я за-​риф-​мо-​ва-​на.

I

Я иду с тобою по янва­рю,
под гре­хи и под поце­луи
под­став­ля­ясь. Хочешь, заго­во­рю
боль твою, в темеч­ко подую,
как ребен­ку: не боли, зажи­ви.
Ниче­го, что уже боль­шой.
В при­го­во­ре невы­но­си­мой люб­ви
нету места для запя­той.
Невоз­мож­но поми­ло­вать и каз­нить,
раз­де­лить нераз­рыв­ный ряд.
Но воз­мож­но целый день пода­рить
или два­дцать восемь под­ряд.
Заго­ва­ри­вать боль риф­мо­ва­ньем слов
помо­га­ет, я знаю точ­но.
Не достав чер­нил, насту­чать сти­хов,
как мор­зян­ку. И меж­ду стро­чек
вме­сто запя­тых наса­дить крюч­ков,
чтоб за них заце­пил­ся ты,
влить за каж­дую рану пару глот­ков
самой мёрт­вой живой воды.

Ты идёшь со мною по янва­рю.
Ско­ро я тебе фев­раль пода­рю.

II

Фев­раль, как шелу­ди­вый пес
всё воет на луну и воет…
Его ничуть не бес­по­ко­ит,
что мы несём­ся под откос.
Людей бес­со­вест­но вле­чёт
к чужим чер­ни­лам и аль­ко­вам
и к этим дья­воль­ским при­ко­лам
про страш­ный висо­кос­ный год.
Вопрос: так быть или не быть
на целый день род­ней и бли­же?
А ветер жад­но лижет кры­ши,
чтоб всё живое иску­сить,
загнать под ворох оде­ял,
заста­вить потес­ней при­жать­ся.
Их, бло­ков­ских, все­го две­на­дцать.
Один стре­ля­ет напо­вал.
И воет шелу­ди­вый пёс
на при­зрак сна из под­во­рот­ни.
Пусть лиш­них дней доба­вят сот­ни,
пусть каж­дый месяц будет кос!
Но —​вме­сте, но —​с тобой, с тобой
украсть чер­нил, пусть после —​пла­кать.
Мы из сне­гов вле­та­ем в сля­коть,
из рав­но­ду­шия —​в любовь.
Какая стран­ная игра,
какие чёр­ные чер­ни­ла…

Смот­ри, с утра сле­за­ми смы­ло
всё, что напи­са­но вче­ра.

III

Март —​тяжё­лое вре­мя, конец зимы.
Дале­ко ещё до цве­точ­ков.
Мы сто­им на гра­ни­це све­та и тьмы
Пунк­ту­а­ци­ей. Люди-​точки.
Мы не зна­ем, что у нас впе­ре­ди.
Текст в тумане, мы —​в меж­ду­стро­чье.
Вда­ле­ке еле слыш­но «лайда-​лайди»
С похоронно-​свадебной трой­ки.
В этой сказ­ке не будет сло­ва «конец».
Мно­го­то­чие. Энд не хеп­пи.
У кого там был тер­но­вый венец?
Ток рас­тёт, замы­ка­ет цепи.
Март —​тяжё­лое вре­мя, вес­на вот-​вот.
Феникс мой, гори —​гори ясно!

А цве­ты Мар­га­ри­та уже несёт.
Как и Аннуш­ка —​мас­ло.

IV

Такие дни, прон­зён­ные насквозь
апрель­ским све­том изо всех про­рех…
Пусть на зем­ле моей ты толь­ко гость —
ты дол­го­ждан­ный. Ты желан­ней всех.
Знай, ниче­го не жаль мне для гостей.
Зем­ля, кра­си­вая и обжи­тая,
со зво­ном раз­би­ва­ет­ся хру­сталь­ным
под бес­по­щад­ной жад­но­стью тво­ей.

Такие дни, такие вре­ме­на,
когда зем­ля меня­ет­ся места­ми
с высо­ки­ми пусты­ми небе­са­ми.
Мой гость, все­му на све­те есть цена.
Не заме­ча­ешь, как дро­жит в руке
сереб­ря­ная ложеч­ка витая?
Мой дол­го­ждан­ный, я же не свя­тая…
Желан­ный мой, тони в моей тос­ке,
захлё­бы­вай­ся неж­но­стью моей,
томись на солн­це веч­но­го апре­ля,
но знай, что у тебя одна неде­ля.
На новый мир нуж­ны все­го семь дней.

V

Маня­ше

Бес­ко­неч­ная дли­лась зима,
но верё­воч­ка кон­чи­лась эта.
Будет новый сеанс сине­ма:
май уже анон­си­ру­ет лето.

Проб­ный залп выда­ва­ла гро­за,
дождь сту­чал­ся в окно: отво­ри!
И зве­не­ла в кустах стре­ко­за
от сво­бо­ды полё­та внут­ри.

Вещ­ный мир —​он и груб, и жесток,
но послу­шай: ребё­нок сме­ёт­ся —
в небе анге­лы жарят жел­ток
только-​только сне­сён­но­го солн­ца.

VI

Саше

Пле­тёт июнь свой празд­нич­ный узор
Из золо­тых и бирю­зо­вых ниток.
Я в нём живу сама себе в убы­ток,
Уже дав­но не вгля­ды­ва­ясь в сор
В попыт­ке раз­гля­деть рост­ки созву­чий
И выта­щить боже­ствен­ную суть.
И толь­ко ты, дру­гих рож­дён­ный мучить,
Меня жале­ешь. Жаль, что не вер­нуть
Тебе —​меня, ту девоч­ку из зала…
О, как она спек­такль поня­ла!
И что бы я потом не испы­та­ла,
Умнее эта девоч­ка была
И чище, и неж­нее, и силь­нее.
Когда внут­ри бун­тар­ский ветер стих,
Ты до люб­ви дого­во­рить­ся с нею
Сумел. Теперь и любишь нас дво­их.

VII

Вновь луна бес­со­вест­но ска­лит
рот без­зу­бый в окон­ный гад­жет…
Нико­гда не люби­ла Скар­летт,
но одна­жды каж­дая ска­жет:
— Буду думать, но толь­ко зав­тра,
а сего­дня —​пес­ни и пляс­ки,
а сего­дня —​фран­цуз­ский зав­трак
и в шел­ках на лёг­кой коляс­ке
про­ка­тить­ся в лесу Булон­ском…
Или на ков­бой­ском мустан­ге,
и горя­чим запить бульо­ном
дрожь от тай­ны, спря­тан­ной в тан­го,
и горя­чие поце­луи
замы­вать фиал­ко­вым мылом.
Ну зачем же думать в июле
о ноябрь­ском вет­ре посты­лом,
и о том, что с пья­ным азар­том
в нас игра­ет судь­ба сле­пая?

Обо всем поду­маю зав­тра.
Каж­дый день оно насту­па­ет.

VIII

Льви­ная гри­ва авгу­ста где-​то рядом.
Лев мой, при­ди, поле­жи на моих коле­нях.
Пусть спле­тут­ся наши тела и тени.
Жар­че и сла­ще не было. И не надо.
Льви­ный месяц охри­стый и медо­вый.
Ябло­ки нали­ва­ют­ся веч­ной тай­ной.
Ниче­го не про­ис­хо­дит слу­чай­но.
Каж­дый рыбак ждёт сво­е­го уло­ва.
Души ли, рыбы —​будут пой­ма­ны в сети.
Я хоро­шею от одно­го взгля­да.
Даже если сча­стья на этом све­те
Нет для нас. И не было. И не надо.

IX

Чем без­мол­вие бли­же, тем неж­нее сти­хи тебе.
Вор­ку­ют они со сбо­ри­щем голу­бей
На под­окон­ни­ке, про­ду­ва­е­мом сен­тяб­рём,
И холод­ный ветер важ­но вле­та­ет в дом,
Как курьер Хле­ста­ко­ва.

Я не знаю, за что мне сти­хи. Зато
Я могу смот­реть и смот­реть на золо­то —
И горят купо­ла, горят дере­ва,
И во мне горят, как дро­ва, сло­ва.
Не ска­жу ни сло­ва

О безум­ной, став­шей род­ной, тос­ке,
О седом волос­ке на левом вис­ке,
И о том, что про­иг­ра­ла судь­бе,
Но зато сохра­ни­ла огонь в себе.
Он навек с тобою.

Самой тон­кой кистью по золо­ту
Про­ве­ди доро­гу или чер­ту.
Поце­лую сего­дня еще неж­ней,
С под­окон­ни­ка сго­ню голу­бей,
И окно закрою.

Х

«Кровь лег­ко смы­ва­ет­ся водой…»
Ната­лья Разу­ва­ки­на

У кого-​то кровь смы­ва­ет­ся лег­ко,
У тебя же —​замы­вай —​не замы­вай…
Снег и грязь в окне, как кофе с моло­ком,
Дре­без­жит кон­серв­ной бан­кою трам­вай.
Ниче­го не раз­ме­нять, не поме­нять:
Ни моне­ту, ни жил­пло­щадь, ни судь­бу.
И зима при­дёт неждан­ная опять,
Чтоб лежать холод­ной пан­ноч­кой в гро­бу.
Избе­жать воз­мож­но уча­сти Хомы:
Не пове­рить этой сказ­ке, вот и всё.
Пусть сугро­бов будут белые хол­мы,
Пусть нас вью­га замо­ро­чит, зане­сёт.
Братья-​месяцы такие шут­ни­ки:
В октяб­ре пету­нии в сне­гу.
Я кос­нусь слег­ка тво­ей щеки.
Я гля­жу и нагля­деть­ся не могу.
Кровь —​такая крас­ная вода.
Смерть —​такая страш­ная игра.
Хочешь это яблоч­ко, Адам?
И ола­дьев напе­ку с утра.

XI

Камикадзе-​оса на бре­ю­щем вниз летит,
и чёр­то­ва коле­са кабин­ки замер­ли в небе.
Хоте­ла б с тобою быть я пер­вой тво­ей Лилит,
но ты бы тогда со мной Ада­мом послед­ним не был.

А осень —​тос­ка тос­кой.
(И всё-​таки хоро­ша!)
И тьма все­гда под рукой
из лево­го рука­ва.
Тихонь­ко поёт душа
при­зыв­ный мотив­чик свой;
сви­стуль­ку ещё достать
и дунуть едва-​едва…
(Эх, малень­кая душа
никак не хочет взрос­леть,
а хочет ещё играть,
о вре­ме­ни забы­вая.)
Вновь, горь­ким дымом дыша,
по кур­су зелень на медь
сен­тябрь­ских мыта­рей рать
без­жа­лост­но обме­ня­ет.
А после —​ищи-​свищи –
уж будет октябрь тлеть
на обед­нев­шей зем­ле,
напо­ми­ная о смер­ти.
И город, спя­щий во мгле,
потёр­тый небес­ный щит
при­кро­ет. И в коле­се
скри­пу­чем проснут­ся чер­ти.
Ноябрь нас закру­жит,
декабрь нас заме­тёт,
зале­пят гла­за и рот
ошмёт­ки ман­ны небес­ной.
Кон­ча­ет­ся эта жизнь.
Кон­ча­ет­ся этот год.
Но, если вес­на при­дёт,
то мы, конеч­но, вос­крес­нем.

Потя­нем­ся, как рост­ки, через насло­е­нье дней,
с коро­на­ми из репьёв, в алма­зах стё­кол тол­чё­ных.
И будем сно­ва любить друг дру­га ещё силь­ней.
И обре­чён­ней.

XII

Пода­рок декаб­ря —​короб­ка с вет­ром,
и этот ветер высту­дил меня.
Я ста­ла ниже на два сан­ти­мет­ра,
и на два века стар­ше за два дня.
Вос­стать из пеп­ла сно­ва полу­чи­лось,
чтоб зажи­во гореть, чего ж ещё?
Но вот короб­ка с вет­ром при­от­кры­лась,
и там, где преж­де было горя­чо,
коро­стой сне­га затя­ну­ло стен­ки.
(Спа­си­бо за пода­рок декаб­рю.)
Под тон­кой кожей про­сту­пи­ли вен­ки,
сло­жив­шись в вен­зель Л‑Ю-​Б-​Л‑Ю.
Пора сни­мать порт­фо­лио иллю­зий,
сме­ясь и пла­ча, в про­филь и анфас.
И кто мы? Полузвери-​полулюди,
и Бог с усмеш­кой скре­щи­ва­ет нас.

Календари

Мы про­зре­ли, но не сошли с ума.
(Это стран­но, но это —​прав­да.)
Созре­ва­ет холод­ной ночью зима –
еже­год­ная пси­хо­трав­ма.
Про­сы­па­ет­ся вновь под­ре­бер­ный бес
да эстет­ский весё­лый и злой апломб.
И под левой бро­вью —​малень­кий тромб
от уда­ра в хру­сталь небес.
Что ж, вол­шеб­ный гор­шо­чек, вари, вари,
согре­вая нас глу­бо­ко внут­ри,
мы назад листа­ем кален­да­ри,
воз­вра­щая июль про­шед­ший.
А на новых сра­зу —​зима, зима…
Мы про­зре­ли и не сошли с ума,
пото­му что мир сума­сшед­ший.

---

СВЕТЛАНА ГОЛЬДМАН
Роди­лась в сто­ли­це Алтай­ско­го края – Бар­нау­ле. Неод­но­крат­но печа­та­лась в лите­ра­тур­ном аль­ма­на­хе «Лик­без» и в аль­ма­на­хе рус­ской поэ­зии и про­зы «Лите­ра­тур­ный овер­лок». На сти­хи Свет­ла­ны груп­пой «Лис и Лаплан­дия» напи­са­ны несколь­ко песен. Ещё одна пес­ня на её сти­хи напи­са­на и испол­не­на соли­стом алтай­ской груп­пы «Nоль три» Дмит­ри­ем Чер­ну­хой. Живёт в Ново­си­бир­ске.

---