Светлана Гольдман.
Записка с того света

Я очень люб­лю кни­гу Шиш­ки­на «Пись­мов­ник». Счи­таю луч­шей из всех новых книг, про­чи­тан­ных мной лет за десять, не мень­ше. Я её пер­вый раз про­чла в элек­трон­ном виде зал­пом. Потом мне моя дочь пода­ри­ла бумаж­ную. Её я про­чла сно­ва, как в пер­вый раз. Кни­га уди­ви­тель­но сов­па­ла с тем, что про­ис­хо­ди­ло в моей жиз­ни. А про­ис­хо­дил в моей жиз­ни мой люби­мый чело­век. Из дру­го­го горо­да. И его чудес­ные, жгу­чие, живые пись­ма (тогда толь­ко пись­ма) выжи­га­ли во мне чер­но­ту. (Всю грязь и всю боль).

И это чте­ние было радо­стью. Радо­стью узна­ва­ния, вот как пишут в ком­мен­та­ри­ях в сети —​«Это же про меня!»

Кни­га «Пись­мов­ник» совер­шен­но, гени­аль­но сума­сшед­шая и сама по себе. Как буд­то чита­ешь чужие пись­ма реаль­ных людей. Но таких не быва­ет. Точ­нее, они были и есть, но в хоро­ших кни­гах, в хоро­шем кино. Во сне. Где ты пони­ма­ешь, что живёшь в фан­та­сти­че­ском романе. И что реаль­ной жиз­ни нету ника­кой. И вот тебе Твой Глав­ный Герой. Вот так соби­ра­ешь­ся про­сто почи­тать книж­ку, одну из сотен уже про­чи­тан­ных, а она вдруг вся —​про­ек­ция на твоё горя­чее, боле­вое, лич­ное. На тебя и на него.

Вре­мя течёт неза­мет­но, но потом набе­га­ет по счёт­чи­ку при­лич­но. И, конеч­но же, в него, как в одну и ту же реку, два­жды не вой­дёшь. (Баналь­но­сти ведь ниче­го не отме­ня­ют, наобо­рот).

И вот уже я эту кни­гу читать не могу. Точ­нее, хочу и читаю, но мно­го сра­зу не могу. Она мне теперь кажет­ся невы­но­си­мо груст­ной. Нет, она и тогда была груст­ной, но сей­час — ​невы­но­си­мо.

Поэто­му я читаю из неё поне­множ­ку. Одну-​две гла­вы. И каж­дый раз сно­ва обжи­га­ют эти сов­па­де­ния. Эти общие места, такие не общие, такие мои. И его, мое­го люби­мо­го. Узна­ва­е­мые. Род­ные подроб­но­сти. Страш­ная и высо­кая тос­ка. И прав­да.

Всю­ду ведь любовь. Даже если кажет­ся, что её нет ни у кого. И мисти­ка, кото­рой здесь, на этой зем­ле, про­пи­та­но всё, и это зна­ет каж­дый не тупой и не чёрст­вый чело­век, даже самой зем­ной про­фес­сии. Пото­му что стал­ки­вал­ся. Нити неви­ди­мые ино­гда ста­но­вят­ся види­мы­ми.

Но в этот раз моя кни­га устро­и­ла совсем уж мисти­че­ский сеанс.

Вче­ра взя­ла её с пол­ки, нача­ла читать с само­го нача­ла. Про­чла две гла­вы, в оче­ред­ной раз убе­ди­лась, что всё на месте. Всё, что в ней. Все они. (И мы с ним, моим люби­мым).

И тут из кни­ги выпал узкий листок бума­ги. Пере­вер­ну­ла его, а это запис­ка. Папи­на. Мне. Смеш­ная такая. «Свет­лан­ка, я поехал на Южный…» (это у нас на Алтае есть такой при­го­род­ный посё­лок город­ско­го типа, став­ший со вре­ме­нем частью горо­да Бар­на­у­ла, в кото­ром я роди­лась и жила до недав­не­го вре­ме­ни).

Я, пом­нит­ся, ещё ска­за­ла про это по теле­фо­ну мое­му люби­мо­му, что зачем, мол, папень­ке под­пи­сы­вать­ся «твой отец Нико­лай», как буд­то могут быть вари­ан­ты.

Он был боль­шей юмо­рист, мой папа. Я про него часто писа­ла и рас­ска­зы­ва­ла, и почти все­гда смеш­ное.

А сей­час эта запис­ка кажет­ся мне такой груст­ной. Невы­но­си­мо. Запис­ка с того све­та. Из той жиз­ни. Из той реки, в кото­рую не всту­пишь, даже если будешь уми­рать от жаж­ды.

Два года, как умер папа мой. А 15 янва­ря у него был бы день рож­де­ния.

Если бы моё пись­мо дошло, я бы напи­са­ла: «Папоч­ка, я тебя люб­лю. С каж­дым годом всё силь­нее. Спа­си­бо тебе за всё, за всё!

А в том месте, где ты был, но весь вышел, меня тоже боль­ше нет».