Евгений Чепурных. 
Белый танец —​простительный грех

ЕВГЕНИЙ ЧЕПУРНЫХ
Родил­ся в 1954 году в посёл­ке Садов­ка Куй­бы­шев­ской (Самар­ской) обла­сти.
Сти­хи начал писать в 1974 году. Пуб­ли­ко­вал­ся в област­ных газе­тах.
В 1975 году участ­во­вал в област­ном семи­на­ре моло­дых писа­те­лей.
Пер­вая боль­шая пуб­ли­ка­ция в жур­на­ле «Юность» в 1978 году была отме­че­на лите­ра­тур­ной пре­ми­ей изда­ния «Золо­той лист». В 1979 году на сове­ща­нии моло­дых лите­ра­то­ров в Москве вошёл в десят­ку луч­ших моло­дых поэтов.
Лау­ре­ат рос­сий­ской лите­ра­тур­ной пре­мии им. И. Дмит­ри­е­ва, дру­гих пре­мий от лите­ра­тур­ных жур­на­лов.
Печа­тал­ся в жур­на­лах «Юность», «Наш совре­мен­ник», «Вол­га», «Рус­ский жур­нал в Атлан­те» и в дру­гих.
Автор девя­ти поэ­ти­че­ских книг. Член жюри в номи­на­ции «Поэ­зия» Меж­ду­на­род­но­го Гру­шин­ско­го фести­ва­ля.
Член Сою­за писа­те­лей Рос­сии.
Руко­во­ди­тель сту­дии лите­ра­тур­но­го мастер­ства при Самар­ской област­ной биб­лио­те­ке.
Живет в Сама­ре.

* * *

Не гру­сти.
В море веч­ных тре­вог
нико­му не помо­жешь.
Белый парус все­гда оди­нок
(чер­ный, кажет­ся, тоже).
Осто­рож­но тебя обни­му,
не каса­ясь губа­ми.
Белый —​в дым­ке, а чер­ный —​в дыму
(алый, кажет­ся, с нами).
У бес­край­них миров на краю
завер­шая бесе­ду,
чер­ный с белым сой­дут­ся в бою
без надежд на побе­ду.
Чья-​то свер­ху сорвет­ся сле­за
в бес­по­лез­ной кру­чине.
Не мешай. Им без боя нель­зя.
Так уж их при­учи­ли…

* * *

И опять то ли корь, то ли грипп
пожи­ра­ет ста­да чело­ве­чьи.
Вот и я, моя радость, охрип,
пору­гав­шись с тобою под вечер.
И опять, не добра, не страш­на,
как нечи­тан­ный Божий под­строч­ник,
бес­пре­дель­ность ноч­но­го окна
сквозь стек­ло холо­дит позво­ноч­ник
и меша­ет спо­кой­но ста­реть.
Отой­ди, моя роза-​мимоза.
Рус­ским людям на небо смот­реть
боль­ше часу —​смер­тель­ная доза.
Без­дна с без­дной на Млеч­ном пути,
как и мы, ищут места в при­ро­де.
А с ума нам уже не сой­ти,
пото­му что два раза не схо­дят…

* * *

меч­та —​реаль­но­сти заме­на и вер­ный ключ ко всем зам­кам. мне тоже море по коле­но, когда хожу по обла­кам. вни­зу позва­ни­ва­ют кры­ши, у самых ног, у самых ног. и тихо щел­ка­ют, открыв­шись, и твой замок, и мой замок. а ты идешь со мною рядом в недо­сти­жи­мо стран­ный час, и гово­ришь одну неправ­ду (что кра­ше прав­ды во сто раз). дро­жит небес­ное вели­чье на тон­ких кон­чи­ках рес­ниц. мы при­жи­ма­ем­ся по-​птичьи, а вечер­ком сле­та­ем вниз.
закат­ный цвет сте­ка­ет с кры­ши. и сно­ва каж­дый оди­нок. и тихо щел­ка­ют, закрыв­шись,
и твой замок,
и мой замок…

* * *

Зуб­рю целый вечер (а буд­то сто лет)
с азар­том и даже уга­ром:
«Как ныне сби­ра­ет­ся вещий Олег
отмстить нера­зум­ным хаза­рам»…
Заслу­ша­лись мать и лох­ма­тый Тре­з­ор,
двух­ме­сяч­ный и неук­лю­жий.
Заслу­шал­ся снеж­ный, таин­ствен­ный двор,
при­тих­ший внут­ри и сна­ру­жи.
Все жут­ко жела­ют узнать, зата­ясь,
сомни­тель­ной исти­ны ради,
куда там собрал­ся воин­ствен­ный князь
(тем более, на ночь-​то гля­дя).
Жем­чуж­ным песоч­ком натер­то окно,
но вид­но в мете­ли­це ред­кой:
князь пьёт за успех моло­дое вино
с дру­жи­ной и псом-​однолеткой.
Дру­жи­на могу­ча, и князь —​уда­лец,
задаст супо­ста­там он пор­ку.
А пес-​однолетка (каков моло­дец!)
похож на меня и Тре­з­ор­ку…

* * *

Все рав­но,
слов­но выпав­ший волос
иль пылин­ку на Млеч­ном пути,
ты пой­ма­ешь мой спу­тан­ный голос
и согре­ешь его на гру­ди.
И на утрен­ней лом­кой посте­ли,
на одной из счаст­ли­вых стра­ниц
нас осып­лют лавруш­кой и хме­лем,
дет­ским сме­хом и посви­стом птиц.
Рас­тво­рят­ся в суро­вой лазу­ри
стыд и срам, и сплош­ной тара­рам,
горы смыс­ла и айс­бер­ги дури,
совер­шен­но не нуж­ные нам.
Но сна­ча­ла,
лег­ко зажи­гая
золо­тое сече­нье коль­ца,
ты мах­нешь мне газет­кой, сбе­гая
со сту­пе­нек
чужо­го крыль­ца.

* * *

жжет усып­ля­ю­щим огнем звез­да предут­рен­не­го часа. спят, стоя, лоша­ди в ноч­ном, спят дед пас­тух и внук под­па­сок. под­пас­ку снит­ся гром побед, салют, зна­ме­на бое­вые. еще не создан интер­нет, комп и при­став­ки игро­вые. и бла­го­род­ный дух огня скво­зит, нашеп­ты­вая сказ­ку для деда, вну­ка и коня (кото­рый бли­же всех к под­пас­ку). и пыль ста­ре­ю­щих веков из мглы летит на шаро­ва­ры…
а бла­го­род­ней пас­ту­хов, пожа­луй, лишь вете­ри­на­ры.

* * *

Пере­би­раю стран­ные кру­ги
Или квад­ра­ты внут­рен­не­го мира.
Они отдель­ны, как твои шаги
Иль искры подо­жжён­но­го пунк­ти­ра.
Вот льдин­ка из небес­но­го стек­ла,
Что заро­ни­лась в серд­це при про­ща­нье.
А это дом, в кото­ром ты жила.
Он не пустой,
В нём слы­шит­ся зву­ча­нье.
А это —​судь­бо­нос­ная печать,
Кото­рой мы отме­че­ны с пелё­нок.
А это я тебя иду встре­чать,
А это ты сме­ёшь­ся, как ребё­нок.
А это —​сгу­сток тём­ных, тай­ных сил,
Сомне­нье наше, наше мно­го­то­чье.
А это дыня. Я её купил,
И мы её съе­дим сего­дня ночью.

* * *

Не вечер,
а мгла без­душ­ная
сзы­ва­ет в сте­пи коней.
Ска­жи что-​нибудь ненуж­ное…
А вдруг оно всех нуж­ней?
Над сты­лой вечер­ней виш­нею
окно свое разо­лью.
Ска­жи что-​нибудь… неслыш­ное…
— Я тоже тебя люб­лю…

* * *

Ни пла­щом, ни курт­кой вен­скою
Мне себя не изме­нить.
Наря­жать­ся —​дело жен­ское.
Наше дело —​оце­нить.
И не брать, играя, за душу
Умниц и вооб­ра­жал.
Наше дело —​топать рядыш­ком
И дер­жать­ся за кин­жал.
И не быть покор­ной жерт­вою,
И в свою не верить власть.
Выстрел в спи­ну —
Дело жен­ское,
Наше дело —​не упасть.

* * *

На бам­пе­ре чет­вёр­то­го трам­вая
бле­стит вода живая дож­де­вая.
А в тол­ще той воды (или реки)
живёт мик­роб,
сла­га­ю­щий сти­хи.
Он жаром пышет,
звуч­ной риф­мой бре­дит,
он два часа уже куда-​то едет
и два часа охва­чен­ный рекой,
рыда­ет над тра­ги­че­ской стро­кой.
Вода бле­стит и тает в испа­ре­ньях.
Мик­роб, ты ожи­вешь в сти­хо­тво­ре­ньях!
Ты всем дока­жешь,
пре­зи­рая трёп,
на что спо­со­бен твор­че­ский мик­роб!
…пока свер­ка­ет кап­ля дож­де­вая
на бам­пе­ре чет­вёр­то­го трам­вая.

* * *

Все уста­ка­ни­лось в мире базар­ном,
каж­дой пше­нич­ке —​достой­ный амбар.
Мол­ча пьет вод­ку за стой­кою бар­ной
не доле­тев­ший до солн­ца Икар.
Бли­зит­ся пол­ночь, как буря в пустыне
(слышь, капи­тан? не уснул, капи­тан),
Пья­ные сле­зы текут по щетине
и, как по жело­бу, льют­ся в ста­кан.
Кто бы пове­рил, что дух встре­пе­нул­ся,
что под­ня­лась и опа­ла вол­на…
Он доле­тел.
Не упал.
При­кос­нул­ся.
Про­сто вер­нул­ся не в те вре­ме­на.

* * *

Не вдох­нов­лен­ный духом быт -
вот тяго­те­ние зем­ное.
Оставь себе,
что не болит,
а мне отдай все осталь­ное:
неров­ный пульс, виски-​тиски
и тяжесть нерв­ную в затыл­ке.
С того и пишут­ся стиш­ки,
боль раз­дроб­ляя на опил­ки,
и вьет колеч­ки, чуть дыша,
мой недо­ку­рен­ный чина­рик.
С того и све­тит­ся душа,
как заблу­див­ший­ся фона­рик.

* * *

аукать­ся: я здесь, я здесь, я здесь,
в лесу, в горах, в сте­пи, зарос­шей све­том.
я был когда-​то
снеж­ным чело­ве­ком,
и снег с души
стрях­нул еще не весь.
еще его послед­ние хол­сты
не рас­цве­ли тра­вой и пти­чьим пеньем.
он тает толь­ко от при­кос­но­ве­нья,
а при­кос­нуть­ся
можешь толь­ко ты.
из окон золо­тых, из милых детств.
из лас­ко­вых имен, не вхо­жих в свят­цы,
аукать­ся:
— я здесь! я здесь! я здесь!
и, про­сы­па­ясь,
роб­ко
при­ка­сать­ся…

* * *

Окон­ный холст —​не лист в тет­рад­ке,
он кра­ток, слов­но бытиё.
День выни­ма­ет­ся из рам­ки,
а ночь встав­ля­ет­ся в нее.
Ах, это звезд­ное кру­же­нье,
бого­слу­же­нье и раз­бой.
Бла­го­сло­вен­ное дви­же­нье
незри­мых рук над голо­вой.
Душа моя, мы, как подран­ки,
друг к друж­ке жмем­ся в холо­да.
Смерть выни­ма­ет­ся из рам­ки,
а жизнь встав­ля­ет­ся туда.
Там наша музы­ка не спе­та,
там наш узор не пере­шить.
Я и нашел тебя,
чтоб это
тебе на ушко сооб­щить…

* * *

Снег пылью вски­пал на вет­ру.
Крыль­цо заме­та­ло.
— Я зав­тра, навер­но, помру… —
мне баб­ка ска­за­ла.
Про­тер­ла кле­ен­ку сто­ла
дви­же­ньем уста­лым
и ста­рень­кий при­мус зажгла
под чай­ни­ком ста­рым.
Я ей при­та­щил моло­ка.
А после — ску­чая —
на память «Конь­ка гор­бун­ка»
читал ей за чаем.
Сквозь сле­зы окон­но­го льда
дух веч­но­сти веял.
Я ей не пове­рил тогда…
А утром пове­рил…

* * *

Куп­лю две свеч­ки длин­ных, слов­но ночь,
Кра­си­вых, как две юных кита­ян­ки.
И пре­вра­тит­ся ком­на­та точь‑в точь
В часо­вен­ку на даль­нем полу­стан­ке.
Не буду я молить­ся нев­по­пад,
Про­сить, чего не знаю сам, у Бога.
Но буду видеть, как они горят
И в чем-​то им зави­до­вать немно­го.
Погля­ды­вать на пол­ночь за окном
И слу­шать тихий треск и даль­ний ветер.
И думать —
Нет, не о люб­ви! —​О том,
Как быст­ро все горит на этом све­те.

* * *

опять в сомне­ни­ях недол­гих делю весь божий мир вокруг
на них и нас, на злых и доб­рых,
на чело­ве­ков и гадюк.
и нет серед­ки меж­ду ними, лишь страш­ный стол­бик меже­вой
меж­ду чужи­ми и род­ны­ми,
меж мерт­вой зоной и тра­вой,
и слов­но сно­ва место ищет в какой-​то пове­сти иной,
кру­жит душа над пепе­ли­щем и неж­ной рябью тра­вя­ной.
и, на про­сто­ры жиз­ни гля­дя, чита­ет встреч­ные серд­ца,
но нету края —​свет­лой пади,
и чер­ной пади нет кон­ца…
а после, утреч­ком туман­ным, всплы­ву, как облач­ко в окне,
вздох­нув уста­ло:
— где ты мама?
я так искал тебя во сне…

* * *

Тра­ва, зали­тая дождём.
Похо­жа ночью на боло­то.
— Куда мы, милая бре­дём.
Как два слеп­ца из анек­до­та
То ль под рас­стрел.
То ль под венец
Спе­шим, по дож­ди­ку сту­пая.
И я —​сле­пец.
И ты —​сле­пец.
Да и сама любовь сле­пая.
И вся Зем­ля как дет­ский сад,
Что ждёт отцов­ско­го при­хо­да,
И глаз намок­ших с небо­сво­да
Не сво­дит тыщи лет под­ряд.
И тыщи лет с пустой сумой
Идут король и коро­ле­ва,
Влюб­лён­ные Адам и Ева
Идут сквозь ночь к себе домой.
Скри­пит коло­дез­ный рычаг,
И Ева пьёт из гру­бой круж­ки,
Как и при­ста­ло поби­руш­ке.
Утра­тив­шей род­ной очаг.
Шумят ноч­ные камы­ши,
Фиал­ки кла­ня­ют­ся Еве,
Как и при­ста­ло —​коро­ле­ве:
И до зем­ли, и от души.
Засто­нет филин вда­ле­ке.
На лун­ный свет лосе­нок вый­дет.
Любовь сле­па.
Она не видит.
Какое ябло­ко в руке.

Танцы

Белый танец —​про­сти­тель­ный грех,
Как цве­ток —​сквозь решет­ку в тем­ни­це.
Белый танец при­ду­ман для тех,
Кто уже ниче­го не боит­ся.
Он как облач­ко,
В про­ти­во­вес
Всем засо­вам, задвиж­кам, заглуш­кам.
Он к тебе при­плы­ва­ет с небес
И неслыш­но целу­ет в макуш­ку.
И реде­ет угрю­мая муть…
Лишь одна­жды прой­ти над обры­вом,
Лишь одна­жды в гла­за загля­нуть –
И остать­ся наве­ки счаст­ли­вым.
Пусть вда­ли, в завер­ше­нье утех,
Чёр­ный танец гря­дёт как тем­ни­ца.
Чёр­ный танец –
Он тоже для тех,
Кто уже ниче­го не боит­ся.