Суббота, 4 июля, 2020
More

    Евгений Чепурных. 
    Белый танец — ​простительный грех

    Евгений Чепурных

    ЕВГЕНИЙ ЧЕПУРНЫХ
    Родился в 1954 году в посёлке Садовка Куйбышевской (Самарской) области.
    Стихи начал писать в 1974 году. Публиковался в областных газетах.
    В 1975 году участвовал в областном семинаре молодых писателей.
    Первая большая публикация в журнале «Юность» в 1978 году была отмечена литературной премией издания «Золотой лист». В 1979 году на совещании молодых литераторов в Москве вошёл в десятку лучших молодых поэтов.
    Лауреат российской литературной премии им. И. Дмитриева, других премий от литературных журналов.
    Печатался в журналах «Юность», «Наш современник», «Волга», «Русский журнал в Атланте» и в других.
    Автор девяти поэтических книг. Член жюри в номинации «Поэзия» Международного Грушинского фестиваля.
    Член Союза писателей России.
    Руководитель студии литературного мастерства при Самарской областной библиотеке.
    Живет в Самаре.

     

    * * *

    Не грусти.
    В море вечных тревог
    никому не поможешь.
    Белый парус всегда одинок
    (черный, кажется, тоже).
    Осторожно тебя обниму,
    не касаясь губами.
    Белый — ​в дымке, а черный — ​в дыму
    (алый, кажется, с нами).
    У бескрайних миров на краю
    завершая беседу,
    черный с белым сойдутся в бою
    без надежд на победу.
    Чья-то сверху сорвется слеза
    в бесполезной кручине.
    Не мешай. Им без боя нельзя.
    Так уж их приучили…

     

    * * *

    И опять то ли корь, то ли грипп
    пожирает стада человечьи.
    Вот и я, моя радость, охрип,
    поругавшись с тобою под вечер.
    И опять, не добра, не страшна,
    как нечитанный Божий подстрочник,
    беспредельность ночного окна
    сквозь стекло холодит позвоночник
    и мешает спокойно стареть.
    Отойди, моя роза-мимоза.
    Русским людям на небо смотреть
    больше часу — ​смертельная доза.
    Бездна с бездной на Млечном пути,
    как и мы, ищут места в природе.
    А с ума нам уже не сойти,
    потому что два раза не сходят…

     

    * * *

    мечта — ​реальности замена и верный ключ ко всем замкам. мне тоже море по колено, когда хожу по облакам. внизу позванивают крыши, у самых ног, у самых ног. и тихо щелкают, открывшись, и твой замок, и мой замок. а ты идешь со мною рядом в недостижимо странный час, и говоришь одну неправду (что краше правды во сто раз). дрожит небесное величье на тонких кончиках ресниц. мы прижимаемся по-птичьи, а вечерком слетаем вниз.
    закатный цвет стекает с крыши. и снова каждый одинок. и тихо щелкают, закрывшись,
    и твой замок,
    и мой замок…

     

    * * *

    Зубрю целый вечер (а будто сто лет)
    с азартом и даже угаром:
    «Как ныне сбирается вещий Олег
    отмстить неразумным хазарам»…
    Заслушались мать и лохматый Трезор,
    двухмесячный и неуклюжий.
    Заслушался снежный, таинственный двор,
    притихший внутри и снаружи.
    Все жутко желают узнать, затаясь,
    сомнительной истины ради,
    куда там собрался воинственный князь
    (тем более, на ночь-то глядя).
    Жемчужным песочком натерто окно,
    но видно в метелице редкой:
    князь пьёт за успех молодое вино
    с дружиной и псом-однолеткой.
    Дружина могуча, и князь — ​удалец,
    задаст супостатам он порку.
    А пес-однолетка (каков молодец!)
    похож на меня и Трезорку…

     

    * * *

    Все равно,
    словно выпавший волос
    иль пылинку на Млечном пути,
    ты поймаешь мой спутанный голос
    и согреешь его на груди.
    И на утренней ломкой постели,
    на одной из счастливых страниц
    нас осыплют лаврушкой и хмелем,
    детским смехом и посвистом птиц.
    Растворятся в суровой лазури
    стыд и срам, и сплошной тарарам,
    горы смысла и айсберги дури,
    совершенно не нужные нам.
    Но сначала,
    легко зажигая
    золотое сеченье кольца,
    ты махнешь мне газеткой, сбегая
    со ступенек
    чужого крыльца.

    Млечный путь
    Млечный путь.

     

    * * *

    жжет усыпляющим огнем звезда предутреннего часа. спят, стоя, лошади в ночном, спят дед пастух и внук подпасок. подпаску снится гром побед, салют, знамена боевые. еще не создан интернет, комп и приставки игровые. и благородный дух огня сквозит, нашептывая сказку для деда, внука и коня (который ближе всех к подпаску). и пыль стареющих веков из мглы летит на шаровары…
    а благородней пастухов, пожалуй, лишь ветеринары.

     

    * * *

    Перебираю странные круги
    Или квадраты внутреннего мира.
    Они отдельны, как твои шаги
    Иль искры подожжённого пунктира.
    Вот льдинка из небесного стекла,
    Что заронилась в сердце при прощанье.
    А это дом, в котором ты жила.
    Он не пустой,
    В нём слышится звучанье.
    А это — ​судьбоносная печать,
    Которой мы отмечены с пелёнок.
    А это я тебя иду встречать,
    А это ты смеёшься, как ребёнок.
    А это — ​сгусток тёмных, тайных сил,
    Сомненье наше, наше многоточье.
    А это дыня. Я её купил,
    И мы её съедим сегодня ночью.

     

    * * *

    Не вечер,
    а мгла бездушная
    сзывает в степи коней.
    Скажи что-нибудь ненужное…
    А вдруг оно всех нужней?
    Над стылой вечерней вишнею
    окно свое разолью.
    Скажи что-нибудь… неслышное…
    — Я тоже тебя люблю…

     

    * * *

    Ни плащом, ни курткой венскою
    Мне себя не изменить.
    Наряжаться — ​дело женское.
    Наше дело — ​оценить.
    И не брать, играя, за душу
    Умниц и воображал.
    Наше дело — ​топать рядышком
    И держаться за кинжал.
    И не быть покорной жертвою,
    И в свою не верить власть.
    Выстрел в спину —
    Дело женское,
    Наше дело — ​не упасть.

    Красивая
    Наше дело — ​оценить.

     

    * * *

    На бампере четвёртого трамвая
    блестит вода живая дождевая.
    А в толще той воды (или реки)
    живёт микроб,
    слагающий стихи.
    Он жаром пышет,
    звучной рифмой бредит,
    он два часа уже куда-то едет
    и два часа охваченный рекой,
    рыдает над трагической строкой.
    Вода блестит и тает в испареньях.
    Микроб, ты оживешь в стихотвореньях!
    Ты всем докажешь,
    презирая трёп,
    на что способен творческий микроб!
    …пока сверкает капля дождевая
    на бампере четвёртого трамвая.

     

    * * *

    Все устаканилось в мире базарном,
    каждой пшеничке — ​достойный амбар.
    Молча пьет водку за стойкою барной
    не долетевший до солнца Икар.
    Близится полночь, как буря в пустыне
    (слышь, капитан? не уснул, капитан),
    Пьяные слезы текут по щетине
    и, как по желобу, льются в стакан.
    Кто бы поверил, что дух встрепенулся,
    что поднялась и опала волна…
    Он долетел.
    Не упал.
    Прикоснулся.
    Просто вернулся не в те времена.

     

    * * *

    Не вдохновленный духом быт —
    вот тяготение земное.
    Оставь себе,
    что не болит,
    а мне отдай все остальное:
    неровный пульс, виски-тиски
    и тяжесть нервную в затылке.
    С того и пишутся стишки,
    боль раздробляя на опилки,
    и вьет колечки, чуть дыша,
    мой недокуренный чинарик.
    С того и светится душа,
    как заблудившийся фонарик.

     

    * * *

    аукаться: я здесь, я здесь, я здесь,
    в лесу, в горах, в степи, заросшей светом.
    я был когда-то
    снежным человеком,
    и снег с души
    стряхнул еще не весь.
    еще его последние холсты
    не расцвели травой и птичьим пеньем.
    он тает только от прикосновенья,
    а прикоснуться
    можешь только ты.
    из окон золотых, из милых детств.
    из ласковых имен, не вхожих в святцы,
    аукаться:
    — я здесь! я здесь! я здесь!
    и, просыпаясь,
    робко
    прикасаться…

     

    * * *

    Оконный холст — ​не лист в тетрадке,
    он краток, словно бытиё.
    День вынимается из рамки,
    а ночь вставляется в нее.
    Ах, это звездное круженье,
    богослуженье и разбой.
    Благословенное движенье
    незримых рук над головой.
    Душа моя, мы, как подранки,
    друг к дружке жмемся в холода.
    Смерть вынимается из рамки,
    а жизнь вставляется туда.
    Там наша музыка не спета,
    там наш узор не перешить.
    Я и нашел тебя,
    чтоб это
    тебе на ушко сообщить…

     

    * * *

    Снег пылью вскипал на ветру.
    Крыльцо заметало.
    — Я завтра, наверно, помру… —
    мне бабка сказала.
    Протерла клеенку стола
    движеньем усталым
    и старенький примус зажгла
    под чайником старым.
    Я ей притащил молока.
    А после — скучая —
    на память «Конька горбунка»
    читал ей за чаем.
    Сквозь слезы оконного льда
    дух вечности веял.
    Я ей не поверил тогда…
    А утром поверил…

     

    * * *

    Куплю две свечки длинных, словно ночь,
    Красивых, как две юных китаянки.
    И превратится комната точь-в точь
    В часовенку на дальнем полустанке.
    Не буду я молиться невпопад,
    Просить, чего не знаю сам, у Бога.
    Но буду видеть, как они горят
    И в чем-то им завидовать немного.
    Поглядывать на полночь за окном
    И слушать тихий треск и дальний ветер.
    И думать —
    Нет, не о любви! — ​О том,
    Как быстро все горит на этом свете.

    Свечи
    Но буду видеть, как они горят…

     

    * * *

    Пока сюда
    опять в сомнениях недолгих делю весь божий мир вокруг
    на них и нас, на злых и добрых,
    на человеков и гадюк.
    и нет середки между ними, лишь страшный столбик межевой
    между чужими и родными,
    меж мертвой зоной и травой,
    и словно снова место ищет в какой-то повести иной,
    кружит душа над пепелищем и нежной рябью травяной.
    и, на просторы жизни глядя, читает встречные сердца,
    но нету края — ​светлой пади,
    и черной пади нет конца…
    а после, утречком туманным, всплыву, как облачко в окне,
    вздохнув устало:
    — где ты мама?
    я так искал тебя во сне…

     

    * * *

    Трава, залитая дождём.
    Похожа ночью на болото.
    — Куда мы, милая бредём.
    Как два слепца из анекдота
    То ль под расстрел.
    То ль под венец
    Спешим, по дождику ступая.
    И я — ​слепец.
    И ты — ​слепец.
    Да и сама любовь слепая.
    И вся Земля как детский сад,
    Что ждёт отцовского прихода,
    И глаз намокших с небосвода
    Не сводит тыщи лет подряд.
    И тыщи лет с пустой сумой
    Идут король и королева,
    Влюблённые Адам и Ева
    Идут сквозь ночь к себе домой.
    Скрипит колодезный рычаг,
    И Ева пьёт из грубой кружки,
    Как и пристало побирушке.
    Утратившей родной очаг.
    Шумят ночные камыши,
    Фиалки кланяются Еве,
    Как и пристало — ​королеве:
    И до земли, и от души.
    Застонет филин вдалеке.
    На лунный свет лосенок выйдет.
    Любовь слепа.
    Она не видит.
    Какое яблоко в руке.

     

    Танцы

    Белый танец — ​простительный грех,
    Как цветок — ​сквозь решетку в темнице.
    Белый танец придуман для тех,
    Кто уже ничего не боится.
    Он как облачко,
    В противовес
    Всем засовам, задвижкам, заглушкам.
    Он к тебе приплывает с небес
    И неслышно целует в макушку.
    И редеет угрюмая муть…
    Лишь однажды пройти над обрывом,
    Лишь однажды в глаза заглянуть –
    И остаться навеки счастливым.
    Пусть вдали, в завершенье утех,
    Чёрный танец грядёт как темница.
    Чёрный танец –
    Он тоже для тех,
    Кто уже ничего не боится.

    Один комментарий

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    3 × два =

    Выбор читателей

    Светлана Гольдман. С самого первого укола в сердце

    Сегодня день рождения у Дмитрия Воденникова. Большого, очень большого поэта и писателя. Я бы назвала даже другую степень, другое слово, но оставлю его здесь, написанным...

    Ольга Андреева. Метаязык метавремени Владимира Строчкова

    ОЛЬГА АНДРЕЕВА Поэт. Родилась в г. Николаеве. Член Союза российских писателей, Южнорусского Союза писателей и Союза писателей XXI века. Автор восьми поэтических сборников. Публиковалась в альманахе...

    Вячеслав Протасов. Избранные хайку

    * Вновь разлуки печаль навевают кусты шелестящие хаги. Как всегда, бесконечна разлука с любимым.    * 

    Владимир Постышев. Воспоминание о сексе

    ВЛАДИМИР ПОСТЫШЕВ Поэт, прозаик, журналист. Учредитель литературного интернет-журнала «Бюро Постышева», член редколлегии журнала «Сихотэ-Алинь». Автор нескольких сборников верлибров и книг прозаических миниатюр. Публиковался в журналах «Литературный меридиан»,...