Валентин Курбатов. Из книги «Наше небесное Отечество»

ВАЛЕНТИН КУРБАТОВ
(1939—2021)
Вален­тин Яко­вле­вич — писа­тель, лите­ра­тур­ный кри­тик, лите­ра­ту­ро­вед.
Окон­чил Все­со­юз­ный госу­дар­ствен­ный инсти­тут кине­ма­то­гра­фии.
Автор несколь­ких книг. Лау­ре­ат Все­рос­сий­ских лите­ра­тур­ных пре­мий им. Тол­сто­го, Горь­ко­го, новой Пуш­кин­ской пре­мии за 2011 год, Пат­ри­ар­шей пре­мии (2014). Кава­лер орде­на Друж­бы (2016).

Господи, благослови!

Сегод­ня высо­кие обла­ка сто­ят над лесом и озе­ром. Лес гре­ет­ся под ещё не разо­шед­шим­ся солн­цем, без­движ­но нежит­ся, и толь­ко оси­на посвер­ки­ва­ет, буд­то пере­сы­па­ет блеск под несу­ще­ству­ю­щим, одной ей слы­ши­мым вет­ром. Шмель возит­ся в цве­тах, ворч­ли­во пере­би­рая их и остав­ляя их один за дру­гим с нескры­ва­е­мой доса­дой. Кукуш­ка лени­во и рав­но­душ­но пере­счи­ты­ва­ет чьи-​то недол­гие годы, слов­но откла­ды­ва­ет их на сче­тах: одно­му столь­ко, дру­го­му столь­ко. Кор­шун лени­во вычер­чи­ва­ет круг за кру­гом, как дол­гую мело­дию дня. Озе­ро све­тит­ся поко­ем и далью, под­став­ляя себя любя­щим взгля­дам дере­вень, кото­рые высы­па­ют на при­гор­ки, как ребя­тиш­ки, и заво­ро­жен­но мол­чат, оста­нов­лен­ные про­сто­ром и сия­ни­ем высо­ко­го июнь­ско­го пол­дня. Душа и глаз про­сят церк­ви на одном из хол­мов — белой све­чи, кото­рая тот­час собра­ла бы день и даль, а чаша озе­ра при пер­вом звоне отве­ти­ла бы чаше неба.

Но дале­ко разо­шлись друг от дру­га рус­ские дерев­ни, все мень­ше изб выбе­га­ют посмот­реть на своё отра­же­ние, и кра­со­та отзы­ва­ет­ся болью, как если бы весь этот нена­гляд­ный день в обла­ках, пти­цах и водах о чём-​то молил твоё серд­це, зара­нее зная, что не удер­жит тебя.

Мы сбе­га­ем в горо­да, в мерт­вую тес­но­ту спаль­ных рай­о­нов, в сорев­но­ва­тель­ное щеголь­ство сто­лиц, где пре­крас­ные хра­мы соби­ра­ют пре­крас­ные хоры, где бле­стя­щие масте­ра пишут бле­стя­щие ико­ны, где про­све­щён­ные батюш­ки гово­рят про­све­щён­ные про­по­ве­ди. Мы кре­стим сво­их детей в домаш­них тазах, соф­рин­ских купе­лях, мра­мор­ных бас­сей­нах, озе­рах и реках.

Мы скла­ды­ва­ем умные общи­ны, изда­ём пре­крас­ные рели­ги­оз­ные жур­на­лы, созы­ва­ем «горя­чие» собо­ры и даже созда­ём рели­ги­оз­ные пар­тии. Но всё отчет­ли­вее пони­ма­ем, что «в раб­ском виде Царь Небес­ный исхо­дил бла­го­слов­ляя» не эту зем­лю. Не наши мега­по­ли­сы и рас­тра­тив­шие свет и радость реде­ю­щие дерев­ни. Даже не наши состо­я­тель­ные мона­сты­ри, захо­дя в них толь­ко в пору ста­нов­ле­ния, в годы началь­ной нище­ты и раз­ру­хи, пока бра­тия дер­жит­ся молит­вой и духом. Мы ещё слы­шим эхо той речи и того мол­ча­ния и ино­гда узна­ём их в высо­ких июнь­ских днях посре­ди опу­стев­ших дере­вень и забро­шен­ных клад­бищ, но уже узна­ём с вполне книж­ным удо­вле­тво­ре­ни­ем, как лест­ную цита­ту. И кажет­ся, нам боль­ше все­го не нра­вит­ся в той тют­чев­ской цита­те имен­но это — «в раб­ском виде».

Нам не про­шли даром рево­лю­ци­он­ные гор­дые про­пи­си «рабы не мы, мы не рабы» или, как тол­ко­вал какой-​то умный чело­век: «Мы не рабы, рабы нЕмы», а мы, мол, вон как раз­го­вор­чи­вы и как уме­ло поль­зу­ем­ся сво­бод­ным сло­вом.

В исто­рии вооб­ще ниче­го даром не про­хо­дит, несмот­ря на печаль­ное утвер­жде­ние Гав­ри­лы Рома­но­ви­ча Дер­жа­ви­на, что «река вре­ме­ни в сво­ем стрем­ле­нье уно­сит все дела людей…»

Нет, воды этой реки толь­ко под­став­ля­ют гря­ду­ще­му зер­ка­ло, что­бы буду­щее учи­лось отра­жать­ся в них без постыд­но­го повто­ре­ния, а узна­вая род­ное как юность в ста­ро­сти.

В «реке вре­мен» не будет слы­шать­ся отча­я­ния, толь­ко если мы одна­жды дога­да­ем­ся, что «веч­ность» не без­дон­ная яма, пожи­ра­ю­щая несчёт­ные поко­ле­ния, а Божий день, пол­ный све­та. И каж­дое новое поко­ле­ние — есть малая чер­та обще­го Лика, обще­го Гос­под­ня обра­за, кото­рый не дан нам Богом в завер­ше­нии, а созда­ет­ся в сора­до­ва­нии и сотвор­че­стве с Ним все­ми нами, пока не будет про­по­ве­да­но Еван­ге­лие во все кон­цы Зем­ли и мы не сой­дём­ся с Богом как с Пер­во­об­ра­зом в пол­но­те черт и не сбу­дем­ся и сами не ста­нем Веч­но­стью. Мы идём в исто­рии не впе­рёд, а как кру­ги по воде — во все сто­ро­ны, пока не зай­мём гра­ни­цы мира. Или, вер­нее, как коль­ца на дере­ве — где у́же, где шире — в зави­си­мо­сти от пло­до­нос­но­сти веков, како­вая уж зави­сит от нашей сво­бод­ной воли. Исто­ри­че­ская уста­лость ино­гда про­во­ци­ру­ет нас повто­рить какую-​то часть пути, кото­рая была пло­до­твор­ной, но Гос­подь не зря зовёт­ся Твор­цом не в про­шед­шем вре­ме­ни. Он — Тво­рец вся­кий час, в веч­ном насто­я­щем, и ждёт от нас того же, не при­ни­мая, хотя бы и лест­но­го, повтор­но­го шага и меха­ни­че­ско­го, хотя бы и внешне уве­рен­но­го, шага, каким мы идём сего­дня в цер­ков­ном стро­и­тель­стве, стра­шась посмот­реть на глу­би­ну резуль­та­та, на твор­че­скую пол­но­ту духов­но­го раз­ви­тия.

Я думаю об этом в бла­го­сло­вен­ный день кон­ца июня в северо-​­западном углу Рос­сии перед про­стор­ной чашей озе­ра, кото­рое нежит в себе сине­ву небес со все­ми обла­ка­ми, и пере­би­раю, пере­би­раю в памя­ти счаст­ли­вые поезд­ки к исто­кам род­ной веры, в стра­ну, кото­рую мы менее все­го отож­деств­ля­ем с этой верой и на кото­рую не ссы­ла­ем­ся даже в самой историко-​­объективной рели­ги­оз­ной лите­ра­ту­ре. Она ворва­лась в моё серд­це слу­чай­но. Как слу­чай­но в чело­ве­че­ской жиз­ни всё — от часа рож­де­ния до часа смер­ти. Зако­но­мер­на толь­ко сама жизнь, а не собы­тия в ней. Визан­тии про­сто при­шла пора, а уж какие там стол­пи­лись обсто­я­тель­ства и как они стро­и­лись — это забо­та жиз­ни.

Навер­ное, дело в том, что что-​то ста­ло слаб­нуть в моём пра­во­слав­ном сто­я­нии. Появи­лась не то что уста­лость, а при­выч­ка: при­хо­дит суб­бо­та — надо ко все­нощ­ной, при­хо­дит вос­кре­се­нье — к Литур­гии. Отсто­ял, даже почи­тал по послу­ша­нию, а душа мол­чит.

И в испо­ве­ди быт пере­бе­рёшь, а про глав­ное и не зна­ешь, как ска­зать — про эту опас­ную при­выч­ку.

Про то, что при при­ча­стии серд­це не горит. Про то, что у тебя уж буд­то и не вера, а одно умо­зре­ние, кото­рое ты при слу­чае лег­ко изло­жишь и даже сомне­ва­ю­ще­го­ся бра­та обод­ришь, а толь­ко преж­не­го тре­вож­но­го чув­ства, в кото­ром меша­лись полёт и сомне­ние, сухой жар и слё­зы, готов­ность и ясность, уже в себе не почув­ству­ешь. Надо воз­гре­вать себя чте­ни­ем, мно­жить кни­ги. На мину­ту окреп­нешь, вспых­нешь от точ­но­го при­ме­ра, от глу­бо­кой чужой мыс­ли, силь­но­го обра­за — и опять под защи­ту при­выч­ки.

А это уж не служ­ба, а обман. Это ты уже не перед Богом сто­ишь, а перед общи­ной и батюш­кой и перед про­стой дис­ци­пли­ной. Навер­ное, вре­ме­на­ми оно мож­но и даже нуж­но так, пото­му что Цер­ковь — это вы вме­сте, и если в тебе серд­це мол­чит, то в этот час оно гово­рит в дру­гом, и он брат­ски покры­ва­ет тебя сво­им небом, как в дру­гой час ты покры­ва­ешь его мол­ча­ние сво­им. Но когда ты пере­ста­ёшь слы­шать покров брат­ской молит­вы, когда немо­та тво­е­го серд­ца затя­ги­ва­ет­ся, когда кни­ги смол­ка­ют, надо брать дорож­ный посох и выхо­дить в путь. Надо остав­лять сте­ны быта и повсе­днев­ных обя­зан­но­стей, кото­рые име­ют обык­но­ве­ние засло­нять звёз­ды, и ока­зы­вать­ся в поле, что­бы под нога­ми была доро­га, а над голо­вой небо. Храм по-​настоящему — это все­гда путь, и каж­дый день он ведёт кого-​то свет­лой доро­гой, кото­рой ухо­дил в небе­са со сво­им Спут­ни­ком бул­га­ков­ский Мастер, или про­сто под­ни­ма­ет с колен изне­мог­шее серд­це сла­бо­го и опус­ка­ет на коле­ни негну­ще­е­ся серд­це гор­до­го, и это крат­кое дви­же­ние ока­зы­ва­ет­ся длин­нее иных мно­го­лет­них путей. Оче­вид­но, это быва­ет в свой час у всех людей и на всех кон­ти­нен­тах, пото­му что, допи­сав эту фра­зу, я немед­лен­но вспом­нил Изма­и­ла из мел­вил­лов­ско­го «Моби Дика»: «Если ты начи­на­ешь ловить себя на без­от­чет­ном жела­нии сби­вать шля­пы с про­хо­жих, тебе пора под­ни­мать­ся на палу­бу кораб­ля…»

Единое на потребу

Ну, вот и ещё раз Бог при­вел нас в Визан­тию. Хотя, при­знать­ся, на этот раз ехать было тре­вож­но. И не очень хоте­лось. Мы уже немно­го при­шли в себя после того, как узна­ли, что постав­лен­но­го нами в Мирах Ликий­ских в 2000‑м году Свя­ти­те­ля Нико­лая сня­ли с поста­мен­та на город­ской пло­ща­ди и пере­нес­ли к стене хра­ма, уже ото­шли от пер­во­го потря­се­ния. И хоть серд­це боле­ло, но ведь мы и с само­го нача­ла зна­ли, что глад­ко­го пути нам никто не при­го­то­вил. Надо было жить даль­ше, про­дол­жать осво­е­ние «нашей» Визан­тии. Мир не оста­нав­ли­вал­ся. Хри­сти­ан­ство, сла­ва Богу, не ухо­ди­ло в без­опас­ные пре­де­лы «миро­вой куль­ту­ры», как настой­чи­во его туда ни тес­нят.

По газет­ным фото­гра­фи­ям мы виде­ли, что изгнан­ный с пло­ща­ди Свя­ти­тель всё ещё бла­го­слов­лял вхо­дя­щих в храм и не остав­лял сво­ей без­молв­ной про­по­ве­ди. И, зна­чит, надо было, попе­рек неже­ла­нию, ехать побыть с ним, прой­ти его доро­га­ми, обод­рить его и себя, убе­дить­ся, что зем­ля его роди­ны не усту­пи­ла его тру­да окон­ча­тель­но­му забве­нию и сле­ды его слу­же­ния не погло­ще­ны вре­ме­нем без воз­вра­та. Это было нуж­но не ему, а нам самим.

Мир дела­ет свою рабо­ту, испод­воль опу­сто­ша­ет сло­ва, кото­ры­ми вове­ки сто­я­ла душа. Да и саму душу поти­хонь­ку ссы­ла­ет в пустой лири­че­ский сло­варь, в резер­ва­цию музей­но­го бла­го­че­стия. Мы пере­ста­ли боять­ся Божье­го гне­ва и даже, стра­щая друг дру­га кон­цом мира, про себя уве­ре­ны, что это не более, чем поэ­ти­че­ский образ, что мы-​то, во вся­ком слу­чае, ещё пожи­вем. И пожи­вем без уси­лия, кото­ро­го тре­бу­ет Хри­стос и кото­ро­го тре­бо­вал иду­щий Его доро­гой Свя­ти­тель. Мы и Цер­ковь гото­вы сед­лать местом потреб­ле­ния, духов­ной «поли­кли­ни­кой», запи­сы­ва­ясь в зави­си­мо­сти от потреб­но­сти к раз­ным «вра­чам» и опре­де­лив каж­до­го по сво­им «каби­не­там» — от сле­по­ты, от глу­хо­ты, от сгла­за… Забыв «еди­ное на потре­бу» для неча­ян­но­го дет­ско­го мно­го­бо­жия.

Это уста­лость неиз­беж­ная и есте­ствен­ная, но пота­кать ей грех. И, зна­чит, надо опять «под­ни­мать­ся на корабль» и пра­вить к отцам, к моло­дой поре горя­че­го ста­но­вя­ще­го­ся хри­сти­ан­ства, к неуто­ми­мо иду­ще­му впе­ре­ди, род­но­му и «рус­ским рус­ско­му» пра­ви­лу нашей веры — Свя­ти­те­лю Нико­лаю.

Под шум дождя

А ­все-​таки сразу-​то в Миры муже­ства поехать не хва­ти­ло. Из наших низин сра­зу наверх под­ни­мать­ся опас­но. И мы про­ве­ли день в Анта­лии. Бла­го, и денёк ока­зал­ся не фев­раль­ский (а мы при­е­ха­ли в нача­ле фев­ра­ля), а русско-​­осенний, с мел­ким дож­ди­ком с утра, с серень­ким род­ным све­том, кото­рый не раз­би­ва­ли даже лам­поч­ки апель­си­нов и лимо­нов в садах и на ули­цах. И после сты­лой Моск­вы в гряз­ных сне­гах и авто­мо­биль­ных проб­ках так хоро­шо было видеть при­тих­шее море меж­ду дома­ми, слу­шать, как в мох­на­тых пини­ях возят­ся рус­ские воро­бьи, про­во­жать взгля­дом гор­лиц, кото­рые летят ров­но настоль­ко быст­рее голу­бей, насколь­ко сло­во «гор­ли­ца» стре­ми­тель­нее сло­ва «голубь».

А там разо­шёл­ся и насто­я­щий ливень с вее­ра­ми вод из-​под колёс, запла­кан­ны­ми све­то­фо­ра­ми и стран­ным чув­ством груст­но­го сча­стья, кото­рое охва­ты­ва­ет в такие дни в южных горо­дах. Ливень чуть при­глу­ша­ет крас­ки рос­кош­но­го, ярко­го, слов­но из куби­ков собран­но­го горо­да и на мину­ту вспо­ми­на­ет­ся пиме­нов­ская «Москва май­ская» — моло­дая и дет­ская. В такую пого­ду хоро­шо ходить по музей­ным залам. Дожди быст­рее соби­ра­ют мысль. Да и нам, что­бы вой­ти во вре­ме­на Свя­ти­те­ля, надо отсту­пить на сем­на­дцать сто­ле­тий назад, когда мра­мор­ное чело­ве­че­ство Афро­дит и Апол­ло­нов едва не пре­вос­хо­ди­ло реаль­ное.

А музей здесь пре­кра­сен! Арте­ми­ды и Лето, Вене­ры и Тихе смот­рят неви­дя­ще в свою сле­пую, навсе­гда ушед­шую веч­ность, и неж­ные их лица «не иска­же­ны» ни одной мыс­лью. Зачем и о чем думать, когда они так пре­крас­ны, и исто­рия с ее стра­да­ни­я­ми и пере­дел­ка­ми мира писа­на не для них. Раз­ве что Неме­зи­да «взгля­нет» ост­ро и умно, отме­нив вре­мя, так на то она и судь­ба и спра­вед­ли­вость, что­бы быть посред­ни­цей меж­ду Олим­пом и зем­ной исто­ри­ей. Зато лица Тра­я­нов, Адри­а­нов, Дио­кле­ти­а­нов и Ком­мо­дов жест­ко исчер­че­ны забо­та­ми импе­рии и поли­ти­ки и, кажет­ся, при всей внеш­ней уве­рен­ной силе пред­чув­ству­ют, как непро­ста будет их посмерт­ная жизнь, в кото­рой их сла­ва потем­не­ет и ста­нет страш­на, и их ста­туи могут раз­бить, как ста­туи звав­ше­го себя «сыном бога» Доми­ци­а­на, в цар­ство­ва­ние кото­ро­го не зря явил­ся «Апо­ка­лип­сис», а пыш­ные сар­ко­фа­ги бро­сить в море, как сде­ла­ли это с сар­ко­фа­гом мучи­те­ля Дио­кле­ти­а­на. И вот они каме­не­ют с над­мен­ны­ми лица­ми, веч­ные рим­ляне, убеж­дён­ные, по сло­ву Э. Рена­на, что «кто не богат и не хоро­ше­го про­ис­хож­де­ния, тот не может быть чест­ным чело­ве­ком», но уже не могут скрыть от себя, что их репу­та­ция гума­ни­стов и фило­со­фов будет, как у того же Тра­я­на, навсе­гда зама­ра­на кро­вью разо­рван­но­го при нём на арене рим­ско­го цир­ка Игна­тия Бого­нос­ца или раз­ве­я­на дымом кост­ра, на кото­ром сожгут Поли­кар­па Смирн­ско­го, как у Мар­ка Авре­лия. Так что и кра­со­та мра­мо­ров ско­ро пока­жет­ся зла и враж­деб­на. Созда­те­ли экс­по­зи­ций не дума­ют об этом, но хри­сти­ан­ское серд­це в эффект­ных рядах импе­ра­то­ров, богов и геро­ев чита­ет свои тек­сты. Гля­дя на изо­рван­но­го в кус­ки и наси­лу состав­лен­но­го Мар­са, поне­во­ле не без тай­ной иро­нии дума­ешь, что он попал­ся «на рас­тяж­ке» соб­ствен­ной вой­ны, и, поди, зави­ду­ет лег­ко­но­го­му Гер­ме­су с пустым лицом тор­же­ству­ю­ще­го покро­ви­те­ля потре­би­те­лей. Этот целё­хо­нек и уве­рен в дол­гой вла­сти над нена­сыт­ным миром.

И опять, как в дав­нюю уже поезд­ку, когда мы смот­ре­ли музеи Антио­хии, оста­нав­ли­ва­ют моне­ты с теми же высо­ко­мер­ны­ми Вес­па­си­а­на­ми и Гале­ри­я­ми — дина­рии кеса­ря, кото­рые Гос­подь велел отда­вать кеса­рю, остав­ляя Бого­во — Богу. И почему-​то вспо­ми­на­ет­ся дав­ний люби­мов­ский «Гам­лет» — как Высоц­кий пока­зы­вал королеве-​­матери свой меда­льон с изоб­ра­же­ни­ем короля-​отца, а затем выхва­ты­вал из кар­ма­на моне­ту с изоб­ра­же­ни­ем короля-​­отчима: «Вот два изоб­ра­же­нья — вот и вот. На этих двух порт­ре­тах лица бра­тьев…» Одно, на гру­ди, навсе­гда лич­ное, един­ствен­ное. И дру­гое, на моне­те, без­лич­но мно­же­ствен­ное, ничьё, захва­тан­ное рука­ми тор­гов­цев. И опять ранит, что ско­ро импе­рия заго­во­рит о сим­фо­нии церк­ви и госу­дар­ства и научит­ся чека­нить моне­ты с изоб­ра­же­ни­ем Спа­си­те­ля и тем сме­ша­ет Бого­во и кеса­ре­во, то ли из лука­во­го жела­ния урав­нять­ся, то ли по бла­го­че­сти­во­му нера­зу­мию, не веда­ю­ще­му, что когда кеса­рю отда­ют Бого­во, то гото­вят толь­ко паде­ние Кон­стан­ти­но­по­ля.

А напо­сле­док в музей­ном угол­ке — бед­ные мощи Свя­ти­те­ля, остав­ши­е­ся от Барий­ских и Вене­ци­ан­ских «спа­са­те­лей». Толь­ко на месте преж­не­го обра­за рус­ско­го про­вин­ци­аль­но­го пись­ма над ними — целый алтарь икон раз­ных лет и школ, как наряд­ный, но мало вра­зу­ми­тель­ный при­вет рус­ско­му тури­сту — так в оте­лях выстав­ля­ют на спе­ци­аль­ной пол­ке забы­тые гостя­ми кни­ги — неча­ян­ный порт­рет отды­ха­ю­ще­го ума.

И когда выхо­дишь из музея, отчего-​то уже и дождь не мил и «груст­но­го сча­стья» ни сле­да. И вдруг пой­ма­ешь себя на том, что уткнул­ся взгля­дом в налив­ше­е­ся у вхо­да озер­цо воды с отра­же­ни­ем одно­но­го­го Авгу­ста, смот­ришь, как по-​русски пят­на­ет его дождь и чув­ству­ешь пле­чом, что рядом смот­рят на эту рябь гене­ра­лы Чар­но­та и Хлу­дов из бул­га­ков­ско­го «Бега». И мок­рая соба­ка под­ни­ма­ет на тебя печаль­ный взгляд това­ри­ща по изгна­нию. И паль­мы пока­жут­ся сде­лан­ны­ми из жести, и горы вокруг не объ­я­ти­ем, а угрю­мой тюрем­ной стра­жей. И всё это будет как-​то таин­ствен­но свя­за­но с пусто­гла­зым отря­дом импе­ра­то­ров, кото­рые, ты уже чув­ству­ешь, потя­нут­ся за тобой…