Виктор Богданов. Солнечный холод

ВИКТОР БОГДАНОВ
Поэт, про­за­ик, эссе­ист, пуб­ли­цист, кри­тик, редак­тор. Родил­ся в Омске в 1972 году. Пишет и печа­та­ет­ся с 1988 года. Пуб­ли­ко­вал­ся во мно­гих лите­ра­тур­ных газе­тах, жур­на­лах, аль­ма­на­хах и анто­ло­ги­ях Рос­сии. Участ­ник, дипло­мант, лау­ре­ат, член. Живёт в Омске.

* * *

Сол­неч­ный холод, сло­ва люб­ви
ты рас­тво­ри­ла во мне. И сно­ва —
в лёг­ких моих кис­ло­род. А ты
зна­ешь все дозы лекарств и ядов.

Так воз­вра­щай­ся вес­ной все­гда
в дом этот ста­рый — хотя бы вет­ром.
И ухо­ди, уно­ся в рюк­за­ке
ском­кан­ный шарик бумаж­ный — про­стран­ство.

Да, это будет любовь. Зато
ей не при­дёт­ся зачах­нуть в сте­нах.
И от сосу­да, истлев­ше­го в прах,
тебе оста­нет­ся всё, что в нём было.

* * *

Моих поце­лу­ев
опять не хва­ти­ло
на всю
дли­ну
тво­их ног…

* * *

Ни за что мне не стать этим вет­ром —
пере­би­ра­ю­щим твои воло­сы, когда хочет,
сле­пым.

* * *

Так пах­нет твоё лоно, так
моя рука сжи­ма­ет жар­кий при­зрак,
так плы­вут
в тяжё­лых сумер­ках над очер­та­ньем тел
их без­гла­голь­ные гор­тан­ные соне­ты,
что кажет­ся: я сотво­рил тебя.
Из гли­ны,
из обрыв­ков ста­рых книг,
из жад­ных взгля­дов, бро­шен­ных чужи­ми,
из жен­щин, чьи гла­за и губы
дав­но забы­ты мной, из той тос­ки,
что при­об­ща­ет к жиз­ни или к пра­ху,
что­бы алмаз­ной пылью на стек­ле
дру­гой души сверк­нуть и сде­лать боль­но,
из смерт­ных снов, из пусто­ты люб­ви…
И вот теперь, пуг­ли­во про­ве­дя
ладо­ня­ми по влаж­ным белым бёд­рам,
я дол­жен взять перо — что­бы не знать,
как ты стра­да­ешь в этом вопло­ще­ньи.

* * *

В под­твер­жде­нье люб­ви пони­жа­ет­ся голос до взгля­да,
не ища право­ты, и сжи­га­ет сет­чат­ку гла­гол.
И чужое мол­ча­нье висит запре­дель­ною нотой
над тво­ей голо­вой — как обы­ден­ный улич­ный шум.

Скоро

Ско­ро я научусь
не верить сво­им сло­вам.
А сти­хи, посвя­щён­ные толь­ко тебе,
ста­нут досто­я­ни­ем вет­ра.
И к ним не нуж­на будет под­пись.

Вернись в меня

Вер­нись в меня —
неуло­ви­ма, как
твои сло­ва, рас­ту­щие на скло­нах
чужих садов, где воз­дух напря­жён
жела­ньем бытия, где сжа­та меж­ду ними
моя тос­ка, и кажет­ся, что миг
при­кос­но­ве­нья обер­нёт­ся взры­вом —
и после нас от нас родит­ся Бог…

Вер­нись в меня —
и эти обла­ка
склу­бят­ся в кон­тур
наше­го бес­смертья…

* * *

Я груст­ный чело­век. Когда ты спишь,
мне нра­вит­ся дышать тво­им дыха­ньем
или читать, скло­нив­шись над тобой,
твоё лицо. Мне нра­вит­ся, поверь,
мол­ча­ние, веду­щее к дру­го­му,
и чистый взгляд тво­их закры­тых глаз…

Потом ты губы разо­мкнёшь — и ста­нет боль­но,
потом взмах­нут рес­ни­цы — и, как преж­де,
я буду бес­по­кой­ным, стран­ным, сла­бым…

Я груст­ный чело­век. Но если ты
оста­нешь­ся наут­ро и уви­дишь,
что этот чело­век, как ты, уснул, —
я не узнаю, что с тобой слу­чит­ся…

Через два года

Всё кон­чи­лось? Но кажет­ся, что всё
ещё нач­нёт­ся: дол­гий раз­го­вор
пре­рвёт­ся не мол­ча­ньем — поце­лу­ем.
И элек­три­че­ство меж наши­ми губа­ми
сверк­нёт впер­вые…

* * *

Зия­ние опу­сто­шён­ных дней
воз­люб­лен­ной под­но­сят как сия­нье.
При­крой гла­за. Ослеп­ни. Отвер­нись.
Не вгля­ды­вай­ся вглубь чужо­го взгля­да.
Люби­мая, не дви­гай­ся ко мне —
ина­че ты умрёшь или полю­бишь.