Дмитрий Близнюк.
Мировая необитаемость

ДМИТРИЙ БЛИЗНЮК
Пуб­ли­ка­ции: «Зна­мя», «Нева», «Новая Юность», «Сибир­ские Огни», «Раду­га», «Пла­ву­чий Мост», «Южное Сия­ние», «Нев­ский аль­ма­нах» и др. Пуб­ли­ка­ции на англий­ском: The Pinch, Press53, Dream Catcher, Magma, Sheila Na Gig, Adelaide, The Nassau Review, Havik и др.
Лау­ре­ат несколь­ких меж­ду­на­род­ных кон­кур­сов. Кни­ги сти­хов «Сад бро­шен­ных жен­щин» 2018, «Утро глу­хо­не­мых» 2018. Вышел сбор­ник сти­хов на англий­ском «The Red Fоrest» 2018 («Fowlpox press», Canada).
Живёт в Харь­ко­ве.

* * *

Ты кош­ка — семь жиз­ней рас­тра­че­ны на чепу­ху,
на стир­ку и готов­ку, на вар­ку и убор­ку,
на бое­вую рас­крас­ку лица и тела,
на чут­кий сон у колы­бе­ли.
Мне оста­лось тебя так мало.
Налить тебе лун­но­го моло­ка?
Я читаю тебя, как юно­ше­ские запис­ки Шер­ло­ка,
как шпар­гал­ки на деви­чьих коле­нях.
Мне от тебя оста­лась шаг­ре­не­вая кожа,
и она с каж­дым годом все мень­ше и тонь­ше,
но я не могу не желать, не стре­мить­ся.
Мел­кое перыш­ко тор­чит из подуш­ки,
буд­то лыж­ня из снеж­но­го спус­ка.
За окном бле­стит кара­мель­ная луна,
и я смот­рю на тебя сквозь годы,
сквозь густой сне­го­пад:
ты улы­ба­ешь­ся, и твои губы
кажут­ся запач­кан­ны­ми кефи­ром
в наплы­ве пада­ю­щих сне­жи­нок…

* * *

люби­мая, дай мне таб­лет­ку
аналь­ги­на; туман туго обмо­тал
тре­уголь­ные голо­вы горам,
точ­но влаж­ны­ми поло­тен­ца­ми,
лег­чай­шая боль неба, мел­кая, неза­мет­ная,
как подъ­языч­ная кость колиб­ри,
и вино­град­ни­ки раз­ла­пи­сто тянут­ся
по кар­ка­сам и шифер­ным забо­рам
кар­ли­ко­вы­ми исто­щен­ны­ми дра­ко­на­ми
(боль­ны осен­ним рахи­том) —
усы­па­ны слад­ки­ми пыль­ны­ми яго­да­ми.
и груз­чи­ки, крях­тя и потея,
уже вно­сят в про­зрач­ные чер­то­ги воз­ду­ха
трех­мет­ро­вые порт­ре­ты осе­ни, забрыз­ган­ные
гря­зью, гли­ной, гриб­ны­ми спо­ра­ми,
а осень в кро­ва­вых от ягод бот­фор­тах
с нами-​статуэтками на ладо­нях
пози­ру­ет воз­ле ржа­во­го лиму­зи­на
с выби­ты­ми стек­ла­ми…

* * *

с утра все небо запо­ло­нил Мике­лан­дже­ло обла­ков,
и в мра­мор­ной глы­бе созре­ва­ю­ще­го дождя
лег­ко раз­гля­деть зер­на буду­щих ста­туй Дави­дов
или асбе­сто­вых деву­шек с вин­таж­ны­ми зон­та­ми птиц.
я иду домой по пере­ул­ку Чер­ной Кош­ки
(при­вет Нико­ло!),
иду по вре­ме­ни, как паук по чужой пау­тине.
по авто­мо­биль­ной доро­ге рас­сы­пан песок —
пят­на­ми, пят­на­ми, отпе­чат­ка­ми от боль­ших лап —
это крал­ся зверь песоч­ных часов,
похо­жий на корич­не­вую рысь
с лапами-​­конусами. и душа зами­ра­ет…
ты чув­ству­ешь — сей­час про­изой­дет неболь­шое чудо.
из-​за угла выбе­га­ют три девоч­ки, друг за дру­гом,
все раз­но­го роста и воз­рас­та — от боль­ше­го к мень­ше­му.
это линей­ка раз­ви­тия «девоч­ки разум­ной» в кар­тин­ках
от неук­лю­жей обе­зьян­ки с золо­ти­сты­ми куд­ря­ми
до наг­лой ехид­ной бес­тии с пла­сти­на­ми на зубах.
и это чудо длит­ся мень­ше мгно­ве­ния.
мгно­ве­нья — огра­да из зубов (при­вет Гоме­ру!).
но лучи­стое нечто успе­ва­ет
про­тис­нуть­ся из одно­го мира в дру­гой, пере­бе­жать
из ваго­на в вагон элек­трич­ки напро­тив.
так исти­на сбе­га­ет из одной реаль­но­сти в дру­гую,
а прин­цес­са, наки­нув мастер­ку «Пума», спе­шит
со скуч­но­го бала на пират­ский фре­гат
«Лету­чий сен­тябрь».

* * *

осен­нее пас­мур­ное утро.
фона­ри, точ­но жира­фы, тихо бро­дят в тумане,
косые сгуст­ки теней вздра­ги­ва­ют
за дере­вья­ми — это плот­ва про­шед­шей ночи
запу­та­лась в водо­рос­лях во вре­мя отли­ва.
пах­нет пале­ным вой­локом и под­гнив­ши­ми сли­ва­ми;
осень тон­ко­кост­ная дро­жит, буд­то жеребенок-​­рахит
с гну­ты­ми ножками-​­ветвями.
ста­руш­ка тащит тележ­ку с ябло­ка­ми.
иные листья еще рде­ют — цве­та жел­чи с кро­вью.
вне­зап­но сры­ва­ет­ся мел­кий дождь,
сот­ни при­зра­ков трут мок­рые вет­ки ладо­ня­ми,
добы­вая туман.
две сту­дент­ки укры­лись от измо­ро­си в бесед­ке:
курят, береж­но кор­мят друг дру­га кусоч­ка­ми шоко­ла­да,
слов­но пти­цы ока­ю­щих птен­цов – чер­вяч­ка­ми,
лишь бы не раз­ма­зать на губах пома­ду.
а захме­лев­ший двор­ник Ефим гру­стит у подъ­ез­да,
ску­ча­ет по отче­му ябло­не­во­му саду;
но не прой­дет и меся­ца, как явит­ся чисто­кров­ная зима,
и гля­нешь — с утра уже сне­го­пад бре­дет за окном,
точ­но чисто­кров­ный ска­зоч­ный еди­но­рог,
и его жалят белые слеп­ни,
а он нерв­но отма­хи­ва­ет­ся поземкой-​­хвостом…

в иконе из трав

я най­ду тебя в иконе из трав,
в клей­ком шепо­те моло­день­ких кле­нов,
скво­зя­щих на солн­це.
так и хочет­ся спро­сить у вечер­не­го мира: ты еще здесь?
но в ответ паху­чая тиши­на
тан­цу­ет боси­ком на теп­лом пес­ке,
с голу­бой лен­той вет­ра в про­зрач­ных воло­сах.
или это млад­шая сест­ра тиши­ны?
с вес­нуш­ча­тым тон­ким лицом
нащел­ки­ва­ет песен­ку куз­не­чи­ков,
драз­нит слух зано­зи­стым зву­ком дале­кой пилы,
вздра­ги­ва­ет звя­ком соба­чьей цепи…
так я сей­час в каком мире? в луч­шем из невоз­мож­ных?
и пра­вый берег созна­ния
испод­воль исче­за­ет в элек­три­че­ском тумане;
я слы­шу тихое мур-​мур мира —
песен­ку бере­мен­ной кош­ки
(изящ­но рас­тек­лась по под­окон­ни­ку),
при­слу­ши­ва­юсь к невеч­но­му, зыб­ко­му, сию­ми­нут­но­му.
так мла­де­нец в утро­бе
раз­ли­ча­ет раз­ма­зан­ные, буд­то джем,
зву­ки музы­ки извне
и нев­по­пад вздра­ги­ва­ет нож­ка­ми,
мини­а­тюр­ны­ми кулач­ка­ми.

все эти лег­кие чув­ства — шестые, седь­мые, вось­мые —
твои, гос­по­ди, неве­со­мые шаги.
а все мои сло­ва — трех­тон­ные одно­ра­зо­вые яко­ря;
я бро­саю их на немыс­ли­мую глу­би­ну,
что­бы уже нико­гда не под­нять на поверх­ность…

* * *

ребе­нок не научил­ся пря­тать разо­ча­ро­ва­ние.
а лес напол­ня­ет­ся сне­гом, как вены холе­сте­ри­ном,
наш домик в деревне — ков­чег для чет­ве­рых и всей сви­ты:
соба­ка, кош­ка, нут­рии, куры, теле­нок в закут­ке.
а лес напол­ня­ет­ся сне­гом, как память — белым мок­рым пеп­лом
про­жи­то­го, но поче­му же я ниче­го не могу раз­гля­деть?
трак­тор чистит доро­гу мощ­ной клеш­ней, фыр­чит, тарах­тит,
его элек­тро­гла­за без век и рес­ниц дро­жат, как у кра­ба, на спи­цах.
зачем я при­е­хал сюда — в холод­ную белиз­ну — писать новый роман?
улит­ка с ноут­бу­ком. здесь насто­я­щая зима, ее мож­но потро­гать паль­цем,
как спя­ще­го гриз­ли, — акку­рат­но выло­мав лед в заку­по­рен­ной бер­ло­ге:
чув­ству­ешь запах пре­ли и мок­рой пси­ны, ягод­ное дыха­ние?
бес­сон­ный зверь, я вер­нул­ся к тебе,
жить с тобой в гудя­щем теп­ле, есть жаре­ную кар­тош­ку,
цедить сироп тво­их золо­тых волос, про­сто так касать­ся тебя —
не ради похо­ти или про­дол­же­ния рода,
и раз­би­рать по утрам моно­тон­ный буб­неж вью­ги.
я смот­рю на зиму из тво­е­го лица. все мы пря­чем­ся
за тол­щей стекол-​­одиночеств, смот­рим в иллю­ми­на­то­ры,
и зим­няя ночь про­плы­ва­ет мимо, и над нами слов­но кру­из­ный лай­нер:
там созвездия-​­миллионеры пьют ква­зар­ный сок
и щебе­чут непо­нят­ные фра­зы на язы­ке чер­ных дыр.
а лес напол­ня­ет­ся наши­ми стек­лян­ны­ми тро­фе­я­ми, ста­ту­я­ми,
милым бес­смыс­ли­ем. мель­те­шат белые хло­пья,
но не твои рес­ни­цы — осмыс­лен­ные жне­цы с шел­ком, сер­па­ми и сажей.
все эти вос­по­ми­на­ния — фото­гра­фии ост­ро­вов. на неко­то­рых есть мы.
но миро­вая необи­та­е­мость сво­дит с ума, и я уже смот­рю на мир
в про­шед­шем вре­ме­ни, как звез­да, испу­стив­шая свет,
и свет вер­нул­ся к звез­де, отра­жен­ный от буду­щей моно­лит­ной тьмы.
люби­мая, мы одни. и лиси­ца кри­чит в лесу — так изда­ет писк
наш ста­рень­кий кар­тридж на прин­те­ре.
рас­пе­ча­тай же зим­ние вече­ра, где есть мы, наша семья,
пока зим­ний лес запол­ня­ет меня.
сколь­ко же свя­щен­ной голод­ной пусто­ты
(сна­ру­жи и внут­ри),
гото­вой при­нять любой осмыс­лен­ный хлам, звук, лик.

* * *

Д.Л.

зим­ние дни буд­то сотка­ны из суме­рек:
цар­ские вер­блю­ды с сире­не­вы­ми мар­ля­ми на над­мен­ных мор­дах,
и гор­бы при­по­ро­ше­ны сне­жин­ка­ми.
нет, это не мираж, это лег­кая вью­га
похо­жая на ней­ро­фиб­ри­аль­ные клуб­ки
в чей-​то боль­шой и вытя­ну­той как ули­ца голо­ве.
заби­рая дочь из шко­лы с ран­цем и куль­ка­ми
я чув­ствую себя счаст­ли­вым вели­ка­ном,
и что такое смысл жиз­ни не спра­ши­ваю.
пря­чу само­убий­ствен­ный вопрос как писто­лет в кобу­ру.
так навер­ное и зву­чит нере­ши­тель­ная мело­дия бес­смер­тия —
пуг­ли­вая белая лань сре­ди чер­ных ока­ме­нев­ших львов,
уми­рать совсем не обя­за­тель­но, и есть любовь,
есть таин­ствен­ный вай­фай в тво­ей и моей голо­ве.
мы путе­ше­ству­ем на кры­ла­тых осли­ках, а разум — мор­ковь.
еще нико­гда жизнь не заби­ра­лась так высо­ко:
с вер­ши­ны ей вид­ны зим­ние горо­да,
ком­пью­тер­ные пла­ты в пеп­ле, живые мик­ро­схе­мы…
«ого, меня занес­ло», даже Гос­подь рас­те­рян —
создал нечто, а нечто ста­ло слож­нее Его само­го,
разо­гна­лось, как гепард
кван­то­вый, пира­ми­даль­ны­ми прыж­ка­ми — уже не догнать,
не рас­смот­реть уже нико­го — в белых осы­па­ю­щих­ся тит­рах.
толь­ко зим­ние дни, соткан­ные из суме­рек,
сон­ной надеж­ды и люб­ви.
сире­не­вые вер­блю­жа­та вью­ги дура­чат­ся за окном…
пап, смот­ри мои оцен­ки. и дает ручон­ку с наклей­ка­ми —
вто­рой класс, телефон-​часы, и гла­за, гла­за —
серые сме­ю­щи­е­ся цап­ли любо­пыт­ства и игры,
жем­чуж­ный туман, живой тан­цу­ю­щий еще-​не-​мрамор,
эти зим­ние дни
я остав­лю себе, спря­чу в под­кор­ку,
что­бы одна­жды в пер­спек­тив­ном нигде достать как звез­ду,
как бутер­брод с кол­ба­сой и сыром, как д/​з
по новой жиз­ни
соб­ствен­ный мир…
а мы с доч­кой сокра­ща­ем путь,
идем через про­лом в чешуй­ча­том забо­ре,
как сквозь порван­ную сеть — отец-​рыба и дочь-​рыба.
и за нами никто не плы­вет,
толь­ко вью­га зали­зы­ва­ет чер­но­ты гудя­щую рану
белым зано­зи­стым язы­ком.

* * *

Сель­ская тиши­на — тол­стый бутер­брод с мас­лом,
щед­ро при­сы­пан­ный саха­ром луго­вых стре­коз.
В бли­жай­шие сто лет здесь ниче­го не про­изой­дет,
в future simple тебя никто не ждет.
Толь­ко вне­зап­но нахлы­нет крас­но­ва­тая сине­ва вече­ров
с повы­шен­ным гемо­гло­би­ном,
и заше­ве­лят­ся хищ­ные звез­ды, задви­га­ют клеш­ня­ми —
насто­я­щие, страш­ные звез­ды,
а не мел­кое город­ское зве­рье в наморд­ни­ках смо­га.
И луна при­вин­че­на ржа­вы­ми бол­та­ми к небе­сам на века;,
как бас­кет­боль­ное коль­цо,
и филин летит слиш­ком низ­ко — не достать трёхоч­ко­вым брос­ком.
Пароч­ка поеда­ет друг друж­ку под тем­ным окном;
кожа плот­ной деви­цы с тол­стой косой
покры­та лун­ной пылью — со вку­сом пло­хо смы­то­го мыла;
поце­луи гру­бы и жад­ны, слад­ки и при­тор­ны, как рахат-​­лукум.
Вокруг раз­ли­то такое опья­ня­ю­щее посто­ян­ство,
что ты не отли­ча­ешь дня от ночи.
И днем весь ланд­шафт, куда ни глянь,
голу­бой газо­вый шарф с запу­тав­шим­ся воро­бьем;
коза улег­лась на ста­рой буд­ке,
петух важ­но бро­дит по дво­ру с хля­сти­ком моз­га нару­жу.
А по ночам упря­мый моты­лек
бьет­ся голо­вой об осве­щен­ное стек­ло,
как буй­но­по­ме­шан­ный ангел в мото­цик­лет­ном шле­ме
о сте­ну.

Здесь рево­лю­ци­о­не­ры впа­да­ют в спяч­ку, как лягуш­ки.
Здесь не име­ет смыс­ла откла­ды­вать с получ­ки
на путев­ку в Еги­пет.
Здесь все живет соглас­но тео­ре­ме Ере­мы,
здесь все под­дер­ну­то дре­мой.
И пья­нят по вече­рам креп­кие, как спирт, рула­ды сверч­ков;
хочешь — гри­льяж созвез­дий погры­зи,
а на рас­све­те гру­бые доми­ки при­ме­ря­ют дожди,
как сам­ки гобли­нов — оже­ре­лья…
Меч­ты не сбы­лись? Ну и что?!
Анге­лы на мото­цик­лах умча­лись без вас,
бро­си­ли с рюк­за­ка­ми на про­се­лоч­ной доро­ге?
Жар-​птицы раз­ме­ня­лись на зажи­гал­ки?

Так не гру­сти, зла­то­уст.
Ты — нари­со­ван­ный чело­ве­чек на школь­ной дос­ке,
и тебя мед­лен­но сти­ра­ют сни­зу вверх,
сей­час виден один бюст,
и уже рас­тво­ря­ет­ся локоть под губ­кой во вла­ге.
Жизнь не идет, а пры­га­ет, как Царевна-​­лягушка,
со стре­лой в тол­стых губах,
по-​песьи тащит апорт, и вер­ши­ны не взя­ты.
И тиши­на все так же непри­ступ­на, и при­ступ взрос­ле­ния длит­ся,
спу­щен­ные коле­са вело­си­пе­да шам­ка­ют
по теп­лой пыли, и звез­да со звез­дой все боль­ше мол­чит.
Жизнь про­хо­дит, оттес­няя тебя к шумя­ще­му краю.
Гос­подь давал помеч­тать,
поси­деть за рулем лимузина-​мира,
а затем, как щен­ка, бро­сал назад
и встав­лял ключ-​рассвет в зажи­га­ние…

* * *

если чест­но, не люб­лю писать —
вер­либ­ры, сти­хи, про­зу, —
но люб­лю одну жен­щи­ну. одна­жды Гос­подь
дал подер­жать ее за талию (бокал с пло­тью),
обнять, запол­нить семе­нем, меч­та­ми,
гал­лю­ци­ни­ру­ю­щей пусто­той,
а потом пре­вра­тил в виб­ри­ру­ю­щую, лом­кую,
скульп­ту­ру из бабо­чек, щелк­нул паль­ца­ми — фокл! —
и она раз­ле­те­лась по миру узор­ным маре­вом.
а я толь­ко рот раз­зявил — небри­тый голод­ный пте­нец.
теперь в каж­дой жен­щине, с кото­рой я муж­чи­на,
узнаю узо­ры горя­чих кры­льев.
но эро­ти­че­ская радость узна­ва­ния
сме­ня­ет­ся разо­ча­ро­ва­ни­ем,
в каж­дом сти­хо­тво­ре­нии я хочу невы­хо­ти­мое…
если бы я мог с ней остать­ся сей­час и навсе­гда,
я бы и сло­ва не напи­сал боль­ше. нико­гда.
сжег бы все руко­пи­си, а они горят, чадят —
подо­жжен­ные неф­тя­ные сква­жи­ны
с чер­ны­ми зава­ли­ва­ю­щи­ми­ся хво­ста­ми…
но не смог рас­тво­рить­ся в ее душе и теле —
золо­той айфон в желуд­ке пой­ман­ной аку­лы.
застыл лопо­ухим исту­ка­ном,
а вокруг меня пор­ха­ют — бабочки-​в-​животах?
нет — она, она, она. но ее у меня нет
и боль­ше нико­гда не будет.
это шершаво-​­кошмарное «нико­гда» — шикар­ное сло­во,
точ­но пиджак из воро­ньих перьев.
наде­ва­ешь его на голое тело ран­ним утром — и жуть.
и посе­му я возь­му от поэ­зии все, что захо­чу.
позд­но или рано.
вот поче­му я поэт.

* * *

тьма сгу­ща­лась наис­ко­сок,
буд­то кто-​то играл каприч­чио Пага­ни­ни на скрип­ке
без струн, без лаки­ро­ван­ных хря­щей,
без рук и без смыч­ка —
на одном виб­ри­ру­ю­щем сгуст­ке теней.
и хоте­лось подой­ти к рас­кры­то­му окну
и выхва­тить голы­ми рука­ми кусок сине­го неба,
осле­пи­тель­но­го, осты­ва­ю­ще­го.
анти­ве­чер.
анти­мо­ты­лек летит на свет анти­све­чи,
в ком­на­тах всё вывер­ну­то наизнан­ку:
вывер­ну­ты зер­ка­ла — внут­рен­но­сти зер­каль­но­го кар­па.
што­ры, буд­то кони,
пьют све­тя­щу­ю­ся пыль у сон­но­го водо­поя,
и так тихо, что ску­ля­щий звук теле­ви­зо­ра эта­жом ниже
про­са­чи­ва­ет­ся сквозь тиши­ну — зву­ко­вой кро­вью
сквозь бетон­ные рас­па­рен­ные бин­ты.

* * *

Ты живешь во мне.
и каж­дое утро под­хо­дишь к гла­зам
изнут­ри моей голо­вы, точ­но к фран­цуз­ским окнам —
чистое литое стек­ло раз­ли­то до самых пят,
и ты потя­ги­ва­ешь­ся на цыпоч­ках и смот­ришь
на едва шеве­ля­щий­ся зеле­нью водо­пад
ново­го дня,
оста­ва­ясь собою.
смот­ришь на зна­ко­мо незна­ко­мый мир after-​­dinosaurs,
на про­сы­па­ю­щий­ся в сире­не­вых камуш­ках город…
я пода­рил тебе яркую кап­лю бес­смер­тия,
впу­стил тебя хищ­ной неясы­тью
в крас­ный лес сво­е­го серд­ца…

когда-​то
я цело­вал тебя, вса­сы­вал слад­кий дымок
из гли­ня­ных рож­ков тво­ей гру­ди,
погло­щал соло­но­ва­тую суть
полу­про­зрач­ных клю­чиц и шеи,
при­ми­нал паль­ца­ми муа­ро­вое све­че­ние
на лопат­ках;
я ося­зал твое созна­ние —
точ­но пуши­стый оду­ван­чик в руке, —
и оста­ва­лось толь­ко неж­но подуть тебе в гла­за,
что­бы ты рас­пу­ши­лась по спальне,
мед­лен­но закру­жи­лась тыся­чей и одной
лас­ко­вой лебя­жьей иглой…
а потом мы засы­па­ли, хре­сто­ма­тий­но обняв­шись;
ино­гда я вздра­ги­вал в полу­сне, точ­но холо­диль­ник,
и ты неж­но гла­ди­ла меня по загрив­ку.
наша жили­стая от мно­же­ства про­во­дов квар­ти­ра
нуж­да­лась в ремон­те, слов­но бед­ный факир —
в новой кор­зине для змей-​танцовщиц.
и не было у нас ни золо­тых рыб, ни сине­го моря —
лишь мону­мен­таль­ный вид из окна
напо­до­бие… (уда­ле­но моде­ра­то­ром)

я был ребен­ком внут­ри кораб­ля,
а ты была моим таин­ствен­ным морем.
я борол­ся с днев­ным све­том – луча­ми тво­ей све­чи.
никто из нас не хотел усту­пать,
никто не хотел сда­вать­ся,
про­иг­ры­вать обжи­га­ю­щей тем­но­те,
раз­рас­та­ю­щей­ся меж­ду нами.
я шеп­тал «выкл»,
но твоя любовь мяг­ко сия­ла.
ты испод­воль ста­но­ви­лась частью меня,
побе­до­нос­но вкла­ды­ва­лась в мой мозг,
как лез­вие – в перо­чин­ный нож.
как реб­ро, пере­рос­шее Ада­ма…

люби­мая,
я стал залож­ни­ком полез­ных при­вы­чек,
меня с года­ми пора­жа­ет все­лен­ский голод:
все, кого я запо­ми­наю, ста­но­вят­ся мною.
вот так мы нахо­дим про­дол­же­ние души
в бес­цен­ном камуш­ке, най­ден­ном на бере­гу моря,
в жен­щине, идее, дере­ве на горе,
в тео­ре­ме, три­ре­ме, тере­ме,
в дере­вен­ской глу­ши, в дебрях нау­ки,
в бес­смерт­ных, мер­ца­ю­щих садах искус­ства,
в кро­хот­ной теп­лой ладо­шке вну­ка…
дер­жи меня, соло­мин­ка, дер­жи…

единорог

осен­нее пас­мур­ное утро.
фона­ри, точ­но жира­фы, тихо бро­дят в тумане,
косые сгуст­ки теней вздра­ги­ва­ют
за дере­вья­ми – это плот­ва про­шед­шей ночи
запу­та­лась в водо­рос­лях во вре­мя отли­ва.
пах­нет пале­ным вой­локом и под­гнив­ши­ми сли­ва­ми;
осень тон­ко­кост­ная дро­жит – жеребенок-​­рахит
с гну­ты­ми ножками-​­ветвями.
ста­ру­ха тащит тележ­ку с ябло­ка­ми.
иные листья еще рде­ют — цве­та жел­чи с кро­вью.
вне­зап­но сры­ва­ет­ся мел­кий дождь,
сот­ни при­зра­ков трут мок­рые вет­ки ладо­ня­ми,
добы­вая туман.
две сту­дент­ки укры­лись от измо­ро­си в бесед­ке:
курят, береж­но кор­мят друг дру­га кусоч­ка­ми шоко­ла­да,
слов­но пти­цы ока­ю­щих птен­цов – чер­вяч­ка­ми,
лишь бы не раз­ма­зать на губах пома­ду.
а захме­лев­ший двор­ник Ефим гру­стит у подъ­ез­да,
ску­ча­ет по отче­му ябло­не­во­му саду;
но не прой­дет и меся­ца, как явит­ся чисто­кров­ная зима,
и гля­нешь – с утра уже сне­го­пад бре­дет за окном,
точ­но чисто­кров­ный ска­зоч­ный еди­но­рог,
и его жалят белые слеп­ни,
а он нерв­но отма­хи­ва­ет­ся поземкой-​­хвостом…

молочные зубы

где закан­чи­ва­ешь­ся ты и начи­на­юсь я?
виде­ла, как китай­ская сте­на упи­ра­ет­ся в море?
а куда исче­за­ет твой мир?
серый хру­сталь тиши­ны в этих ком­на­тах
впи­тал наши голо­са, сохра­нил нас,
буд­то живых сала­мандр внут­ри шара
с мок­ры­ми кам­ня­ми и отрез­ком ручья.
сколь­ко еще люб­ви и жиз­ни спря­та­но в этих шарах?
сколь­ко этих вол­шеб­ных шаров поза­ди нас,
буд­то пузырь­ки бес­смер­тия, вьют­ся и бес­ну­ют­ся
вдоль времени-​­пуповины, вне смер­ти?
а как ты гра­ци­оз­но выхо­ди­ла из моря —
высво­бож­да­лась из пыш­но­го пла­тья волн,
про­сти­ра­ю­ще­го­ся до само­го гори­зон­та,
сияя соблаз­ном, раз­гла­жи­вая воло­сы…
а даль­ше выри­со­вы­вал­ся вели­че­ствен­ный Рим,
и ополз­ни голу­бей Google’ились на пло­ща­ди,
и мра­мор­ные про­те­зы колонн
под­пи­ра­ли рух­нув­шие небе­са,
и к пла­та­нам сло­но­вье­го цве­та тяну­лась рука, и ты,
как оса, лако­ми­лась пер­си­ко­вым зака­том.
и зачем вспо­ми­наю нас, тебя вне меня?

выжи­маю теп­лую завар­ку из паке­ти­ка чая
на закис­шие гла­за сле­пой суки.
это стран­но, это при­ят­но.
это гри­льяж исти­ны, об него я и ломаю
молоч­ные зубы вос­по­ми­на­ний,
что­бы вза­мен про­рос­ли корен­ные.

ночной июль

рас­сте­лен­ное в саду ста­рое ват­ное оде­я­ло;
лун­ный чер­тог пау­ко­об­раз­ный
рас­ки­нул­ся над нами шатром вет­ра,
тонко-​­металлической музы­кой хити­но­во­го Баха
в испол­не­нии элек­трон­но­го стре­ко­та сверч­ков,
тишай­ше­го чав­ка­нья, тон­ких шоро­хов –
сквозь узкие вет­ки яблонь и груш.
ночь сли­зы­ва­ла нас, как лимон­ный сок с ножа,
и я чув­ство­вал себя где-​то далеко-​­далеко
в поту­сто­рон­нем Пари­же, как Эмиль Ажар.
яще­ром зади­рал голо­ву от про­тяж­но­го выдо­ха
и упи­рал­ся оту­ма­нен­ным взо­ром в кусты поми­до­ров –
кусты-​­джентльмены уко­риз­нен­но наблю­да­ли
за нами, обло­ка­чи­ва­лись на тро­сточ­ки
в метал­ли­че­ской сетке-​­оправе.
и дет­ский мяч, укрыв­шись под ска­мьей,
точ­но гло­бус с выли­няв­ши­ми мате­ри­ка­ми,
бор­мо­тал во сне: «забе­ри меня в кори­дор».
лун­ный свет при­тво­рял­ся спя­щей лисой
на поляне, запол­нен­ной зеленовато-​­синими цып­ля­та­ми.

мы зани­ма­лись любо­вью в рай­ском саду,
жад­но дыша­ли, свер­ка­ли туги­ми порш­ня­ми,
напря­жен­ны­ми нога­ми,
буд­то неф­тя­ные насо­сы в Теха­се,
мы кача­ли древ­нюю и слад­кую, как чер­ный мед, тьму
из сква­жин зве­ри­ной памя­ти,
и я не чув­ство­вал боли — от ее ног­тей,
от досад­но­го камуш­ка, впив­ше­го­ся в лодыж­ку,
не ощу­щал рас­тер­тых коле­ней —
до кон­си­стен­ции вул­ка­ни­че­ско­го варе­нья.
ее тело сия­ло кра­со­той и забро­шен­но­стью:
ноч­ные пусты­ни, над кото­ры­ми про­но­сят­ся
жад­ные руки – свое­воль­ны­ми бура­на­ми.
и баналь­ный рас­ша­тан­ный стол под виш­ней
вмиг обра­щал­ся под нами
в эро­ти­че­ский трон для дво­их…

ноч­ной июль —
забро­шен­ная вино­дель­ня;
всех нимф выве­ли отчер­ни­ва­те­лем,
как яркие пят­на с тем­ной блуз­ки при­ро­ды.
это ноч­ное пре­ступ­ле­ние
с чужой женой, экви­либ­ри­сти­ка похо­ти и адре­на­ли­на
посре­ди лун­но­го рай­ско­го сада,
где каж­дый миг кто-​то сом­нам­бу­лич­но
пожи­рал кого-​то.
но часть меня — щепот­ка — воз­но­си­лась над садом
и наблю­да­ла за Ада­мом и Евой со сто­ро­ны.
вот так вре­мя сомкну­лось пет­лей,
как стро­гий ошей­ник с шипа­ми вовнутрь,
и зверь Все­лен­ной жад­но дышал —
звез­да­ми, мил­ли­о­но­ле­тья­ми…

V

недо­ри­со­ван­ные порт­ре­ты худож­ни­ков в юно­сти,
я встре­чаю вас всю жизнь. ваши седе­ю­щие воло­сы
посы­па­ны пеп­лом руко­пи­сей —
так посы­па­ют кусты роз золой.
толь­ко здесь уже нет цве­тов —
лишь неброс­кий пустырь да ржа­вый штырь.
ваш талант в моло­до­сти посчи­та­ли неле­пым,
урод­ли­вым, несвое­вре­мен­ным, мерт­во­рож­ден­ным —
и сожгли в кре­ма­то­рии прак­тич­но­сти,
как тря­пич­ную кук­лу Гого­ля,
что­бы не рва­ла пласт­мас­со­вы­ми ног­тя­ми
шел­ко­вую обшив­ку обсто­я­тель­ной жиз­ни.
вот так прах Музы, насы­щен­ный каль­ци­ем и печа­лью,
шел на удоб­ре­ние чер­но­зе­ма, бла­го­со­сто­я­ния,
в пище­вую добав­ку для брой­лер­ных кур.
так лири­ку пере­тап­ли­ва­ли в жир.

вы, ода­рен­ные дети,
несо­сто­яв­ши­е­ся талан­ты,
точ­но сред­не­ве­ко­вые луч­ни­ки,
попа­да­ли в плен обще­ства — вас не каз­ни­ли,
но уже в шко­ле отсе­ка­ли мечом
боль­шой и ука­за­тель­ный паль­цы,
что­бы вам боль­ше никогда-​­никогда
не натя­нуть тети­ву шикар­но­го лука,
не сыг­рать пти­чий нок­тюрн на кон­тра­ба­се неба.
талант­ли­вые тени и тени высох­ших талан­тов,
сколь­ко вас?
и где вы сей­час?

вы не доиг­ра­ли, на поло­вине пути бро­си­ли
игру­шеч­ные скрип­ки в тра­ве забве­ния,
но кто-​то под­бе­рет плю­ше­вое недо­ра­зу­ме­ние,
кро­ко­ди­ла Гену с пуго­вич­ны­ми диа­ло­га­ми,
и вырас­тит упер­тых гени­ев: сквозь жар, огонь,
сле­зы, мед­ные тру­бы радо­сти, харак­тер и пот.
ну что же: я пока­зы­ваю паль­ца­ми — v — супо­ста­там
на дру­гом бере­гу, их лиму­зи­нам, пья­ным огням,
бла­го­ра­зум­но­му мышья­ку «хлеб все­му голо­ва».
драз­ню их – мои паль­цы целы! смот­ри­те!
но боже! сколь­ко раз я под­би­рал неле­пые обруб­ки в тра­ве
и при­ши­вал их ­кое-​как, наспех, облом­ком иглы
фалан­гу к фалан­ге,
вер­либр к вер­либ­ру.
а сей­час моя муза в длин­ном вечер­нем пла­тье,
испод­воль пере­те­ка­ю­щем в ноч­ной оке­ан,
как было ска­за­но выше,
точ­но палец, под­но­сит к тем­ным губам
двой­ную стре­лу
из трав и пения.
из оскол­ков сти­хо­тво­ре­ний.
тсс…