More

    Сергей Шестаков. Температура времени

    Сергей Шестаков

    СЕРГЕЙ ШЕСТАКОВ
    Родился в Москве. Закончил МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор и соавтор около ста статей по методике и проблемам преподавания математики в средней школе и более 80 учебных пособий. Отличник народного просвещения (1994), Учитель года Москвы (1994), лауреат грантов Правительства Москвы в сфере образования (2006) и в сфере наук и технологий (2008), победитель конкурса лучших учителей России (2015), проводимого в рамках приоритетного национального проекта «Образование». Заслуженный учитель РФ (2004).
    Публиковался в журналах «Волга, «Звезда», «Знамя», «Нева», «Новый берег» и др. Автор книг «Стихотворения» (1993), Стихотворения» (вторая книга) (1997), «Непрямая речь» (2007), «Схолии» (2011), «Другие ландшафты» (2015), «Короткие стихотворения о любви» (2016). «Ворота и мосты» (2021). Обладатель нескольких наград премии «Московский счёт» за лучшую поэтическую книгу года.
    Живёт в Москве.

     

     

    * * *

    смотри, смотри бездомными глазами,
    зелёными, презревшими две смерти,
    пока сады воздушные над нами
    топорщатся стократными плодами
    и осень всей не раздарила меди,

    смотри, смотри, как повисают птицы
    над временем в серебряной отваге,
    пока о сны ломают мастерицы
    вязальных стрелок часовые спицы
    и проступают буквы на бумаге,

    смотри, смотри, как тяжелеет слово
    и падает с неразличимой ветви,
    что яблоко в ладони птицелова,
    и вздрагивает луч, и тает снова,
    и узнаванья слаще нет на свете,

    смотри, смотри, пока ещё кулиса
    приподнята над сценою ледащей,
    смотри, смотри, уже светают лица,
    пока ты смотришь, узнаванью длиться,
    и мы одно — и здесь, и вне, и дальше…

     

    три восьмистишия

    1
    синее солнце моё, синим вёснам вслед
    ты уплываешь по синим волнам, покуда
    синим становится этот небесный свет,
    бьющий в глазницы из всех закоулков чуда,
    синие тени ложатся на нас двоих,
    синее время нас медленно настигает,
    ночь закипает в синих зрачках твоих
    и по ресницам в сердце моё стекает…

    2
    вот и настало время учиться цветным азам,
    что ж, повторяй, усевшись птицей на подлокотник:
    каждый охотник желает знать, где сидит фазан,
    каждый фазан желает знать, где стоит охотник,
    он-то и так запомнит, как выгнется голос твой
    и поплывут по нежным, трепетным, оробелым
    красный, оранжевый, жёлтый, зелёный и голубой,
    синий и фиолетовый, ставшие белым-­белым…

    3
    в августе ночью столько на небе астр,
    весь вертоград усыпан ими по край сетчатки,
    спи, нас уже читали сегодня, нас
    не занесли пока ещё в опечатки,
    значит, не время чёрным твоим щеглам
    смерть щебетать на аптечной кривой латыни,
    спи, это звёзды катятся по щекам
    белые, синие, красные, золотые…

     

    береника

    где — за семью морями, семью лесами —
    утром очнёшься, синью омыв ресницы,
    чьими ты будешь смотреть на него глазами —
    горечи, нежности, смерти, зимы, зегзицы,

    чьими руками — вестницы, кружевницы —
    будешь плести на морозном стекле узоры,
    время косится згой на твои косицы,
    свет убавляет, с пылью равняет горы,

    где он увидит ночью, в каком сезаме,
    синие сны-самоцветы, обломки клада,
    чьими он будет смотреть на тебя глазами —
    смертника, праздника, финиста, снегопада,

    чьими руками — лирника, цинцинната —
    будет печаль заводить за края денницы,
    время свербит в груди, пустельга, цикада,
    режет зрачки, прореживает зарницы,

    это вербена, вереск, омела, верба,
    это на всех языках золотая книга,
    это глаза в глаза, это небо в небо,
    ленточка, лествичка, ласточка, береника…
    Сова

     

    * * *

    небо всё выше, выше, всё дальше земля, земля,
    мир стал сплошной прорехой, не подберёшь лоскут,
    температура времени падает до нуля,
    утром тебя разбудят, но не спасут,
    встанешь и вновь умрёшь в эту жизнь, в её
    прелесть и персть, что подымут, как донный ил,
    люди и птицы, ангелы и зверьё,
    боги и рыбы, все, кто тебя любил…

     

    * * *

    дождь лил и лил, лиловы были дни,
    когда тебя оплакивали в вышних,
    как будто став подобием родни,
    или собрав причастных на девичник,

    металось пламя чёрное в груди,
    и тьма росла, и звуки мира глохли,
    и смерть твоя стояла посреди
    осенних вод, вся в пурпуре и охре,

    и смерть твоя сочилась между строк,
    и корчилась, и сладко ухмылялась,
    что не сумел, не смог, не устерёг,
    что всё в сравненье с ней — тщета и малость,

    дождь лил и лил, и словно вторил ей,
    что всякое смешно обетованье,
    что все слова в любом из словарей —
    её земных имён чередованье,

    а я твердил, что скоро им — в закут,
    что ты вот-вот, устав от их занудства,
    шепнёшь: апрель, — и вишни зацветут,
    шепнёшь: весна, — и пеночки вернутся,

    пусть мы ничто и меньше, чем петит,
    неотличимы от песка в пустыне,
    но пеночка уже летит, летит,
    летит назад из залетейской стыни.

     

    * * *

    Кто берёт белила, кто грифель, кто школьный мел,
    бренчит на гитаре, матом орёт благим,
    звёзды достает с неба левой, потом правой рукой,
    переставляет горы, путь указывает кораблю,
    я прочирикал бы это в рифму, если б умел,
    я бы это верлибром или дольником там каким,
    прозой протяжной, такой вот прозой или другой,
    но я не умею, просто шепчу — люблю…

     

    * * *

    1
    всё бы могло не сложиться иначе,
    ах, виннету, виннету,
    где вальтер скотт, буссенар и апачи,
    где мандрагора в цвету,
    смотрит в глаза твои дева-обида,
    брошен учебник на стол,
    жить — это несовершенного вида
    и невозвратный глагол…

    2
    так вот и будешь петь, щебетать, шептать
    ветру, и всем пернатым, и всем земным,
    глядя на море, на горькую эту гладь,
    гладя ладонь, бесценную эту кладь,
    перебирая волны за прядью прядь,
    щуриться, длиться, небо цедить и дым,
    ночью, как невод, разбухнет от слов тетрадь,
    но никогда не станет улов твоим…

     

    la voie lactée. une flute

    люди изнашиваются быстрей, чем вещи, —
    пьер улыбнулся, снимая пальто в прихожей, —
    тени ещё густы, но не столь зловещи,
    скоро весна, я чувствую это кожей,

    есть алфавит и музыка по соседству,
    чтоб у кого-то выпорхнуло случайно
    то, что, перелетая от сердца к сердцу,
    дыры латает мира, как тайну тайна,

    хлеб, и вино, и сыр, и тепло живое
    здесь, а со мною виолончель и флейта,
    звуки искрятся, что угольки в жаровне,
    пахнет весной — и моцарт уместней фрейда,

    горько смотреть, как топорщится смерть на каждом,
    хочется приструнить её, напугать, одёрнуть,
    только протянешь руку ‒ зайдёшься кашлем,
    словно глотнул не воздух морской, а дёготь,

    что же, оставим в скобках её, покуда
    небо ломоть луны в океан макает,
    время сгущается, как в сердцевине чуда,
    волны шумят, и флейта не умолкает.

     

    * * *

    это она с пасхальным ангелом на крылечке,
    белое платье, русых волос колечки,
    кожа чуть золотится, вербы стоят, как свечки,
    рядом смешные взрослые человечки,
    крыш с черепицей красной сплошной петит,
    сердце в лучах заката к тебе летит,

    дай же ей чуточку, самую малость, совсем немного:
    чтобы горело ясно, чтобы не гасло, чтобы не мокло,
    маленький домик с мальвами у порога,
    доброго пастора по субботам, по воскресеньям доброго бога,
    ласточку в небе, штопающую облака,
    чёрного хлеба, белого молока,

    голос, омытый воздухом побережья, земной, отважный,
    взгляд, отражённый морем, солёный, влажный,
    тело, словно звенящее от весенней жажды,
    парус, в который его завернут однажды,
    девочку с ангелом на крылечке, снега, снега,
    синие реки, лазоревые берега…
    Ангел Рождества

    * * *

    Где эти туфельки с маленькими каблуками,
    Сброшенные у порога, брошенные как попало
    В доме, пропахшем яблоками, под облаками
    Плюшевыми, что упавшее покрывало,
    Палевым было время, потом опаловым,
    И, застывая лавой, щипало икры…
    Где — по каким перронам, платформам, палубам —
    Цокают, из каких сердец высекают искры…

     

    * * *

    почки набухшие, мыльные пузыри,
    охра и кобальт, сурик да киноварь,
    сколько беспримесной радости у зари,
    словно внутри уютного слова “встарь”,
    в синие очи распахнута тишина,
    снег одряхлел, но ещё не сошёл с лугов,
    солнечным двоякодышащим у окна
    сладко во сне посапывает любовь…

     

    * * *

    Музыки хлеб надмирный и шепотки в курзале,
    движутся жернова тугие, снуют ножи,
    каждое слово хочет, чтобы его сказали,
    каждое сердце — чтобы его нашли,
    названное не стоит снов и обетованья,
    слово в словаре господнем ровно одно, а здесь
    каждое чудо ищет бирку для бытованья,
    каждая пуля — сердца живую взвесь.

     

    * * *

    Пятая сторона света, откуда ты,
    Знает едва ли о четырех других.
    Ветер, пришедший с юга — твои черты,
    Ветер, пришедший с севера — воздух их.
    Ты распускаешь волосы, и опять
    Ливни шумят, выходят реки из берегов,
    Освобождая место губам шептать
    Здравствуй — со всех весенних материков.

     

    * * *

    Скажешь: весна — и станет весна, смотри:
    это листва над нами звенит легка,
    это в зрачках воздушные янтари,
    синие реки, белые облака,
    это высокий ясень, высокий дуб,
    дальние кущи рая, его углы,
    это с твоих горячих слетают губ
    сирины, алконосты, скворцы, щеглы.
    Птица

     

    * * *

    Читатель, сообитатель
    По истине и языку,
    В тисках — сосуществователь,
    Сочувствователь — в тоску.
    Гремит немота засовом,
    Но нам — до конца стоять:
    Делиться последним словом
    И слогом последним стать.

     

     

    Оставьте ответ

    Введите ваш комментарий!
    Введите ваше имя здесь

    5 + двадцать =

    Выбор читателей