Эльвира Кочеткова. Я не верю зиме

ЭЛЬВИРА КОЧЕТКОВА
Роди­лась во Вла­ди­во­сто­ке на ост­ро­ве Рус­ский. Окон­чи­ла физи­че­ский факуль­тет Даль­не­во­сточ­но­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та, аспи­ран­ту­ру Мос­ков­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та име­ни М.В. Ломо­но­со­ва. Заве­ду­ю­щая кафед­рой физи­ки Мор­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та име­ни Г.И. Невель­ско­го, кан­ди­дат физико-​математических наук, доцент.
Пуб­ли­ко­ва­лась во мно­гих лите­ра­тур­ных сбор­ни­ках, в газе­тах и жур­на­лах Моск­вы, Санкт-​Петербурга, Хаба­ров­ска, Вла­ди­во­сто­ка.
Член Сою­за рос­сий­ских писа­те­лей. Член Рус­ско­го гео­гра­фи­че­ско­го обще­ства.

---

* * *

Отцу

Двор напол­нен тиши­ною,
да и в серд­це тоже тишь.
Два­дцать лет, как ты со мною
ни о чём не гово­ришь…
Вновь – кре­щен­ские моро­зы.
Так же чуден день про­стой –
солн­це село на берё­зу
хри­зан­те­мой золо­той,
отдох­ну­ло – пока­ти­ло,
нашу бух­ту осве­ти­ло.
Лёд засне­жен­ный искрит­ся,
нена­пу­ган­ная пти­ца –
на дубах,
да кре­щен­ская води­ца –
на губах.

* * *  

Сыну

Море – тёп­лое, без – назва­ния,
совсем не солё­ное, и это не важ­но. 
Штор­ми­ло. Вол­ны
 плес­ка­лись
 в ванне.
Но ты кораб­лик
 спа­сал
 бумаж­ный.

Вет­ра мор­ские сту­ча­ли в окна
боль­шой квар­ти­ры, и непре­стан­но
ходи­ли мимо суда, в бинок­ли
смот­ре­ли стат­ные капи­та­ны.

Плес­ка­лись фла­ги, гре­ме­ли гор­ны,
бежал ты к морю,
 вды­хал
 тума­ны,
и зама­ни­ли тебя не горы,
 не лес,
 не сте­пи,
 а оке­а­ны.

И твой кораб­лик швы­ря­ет где-​то.
И твердь порою совсем далё­ко.
Но от рас­све­та и до рас­све­та
не спят при­ча­лы Вла­ди­во­сто­ка…

* * *

Бра­ту

Паром по пят­ни­цам, авто­бус жёл­тый,
и ты – с авто­бу­са – сест­рён­ке рад.
Опять при­е­хал, опять при­шёл ты,
каза­лось, луч­ший на све­те брат!

И дом роди­мый казал­ся веч­ным,
на кухне мама пек­ла пирог,
и звал купать­ся июль­ский вечер,
и луч­шей не было из дорог,

чем наша троп­ка до ста­рой ябло­ни,
где пред­ве­чер­няя спа­ла вол­на.
Мы там купа­лись. А после зяб­ли мы.
Дро­жа­ла жёл­тая в воде луна.

…И не закон­чат­ся зака­ты дня.
Там веч­но кра­би­ки под кам­ни пятят­ся.  
Но не встре­чаю я тебя по пят­ни­цам,
и на зако­роч­ки ты не берёшь меня…

Расставание

Вновь к раз­лу­ке никто не готов.
Может быть, мы спа­сём­ся дела­ми,
вспо­ми­ная, как ласти­лось пла­мя
наших позд­них кост­ров.

За кали­точ­ку выгля­нет пёс,
на «Той­о­ту» посмот­рит сосед­ка,
да ряби­на тяжё­лою вет­кой
полых­нёт на виду у берёз,

слов­но ска­жет: меня не забудь.
Я забу­ду. До зим­не­го вече­ра.
Я зимой вспо­ми­наю про веч­ное…
Тро­гай, милая. В путь!

К пере­ва­лам таёж­ных дорог.
А доро­гам душа не про­ти­вит­ся.
На коле­нях в блок­но­те кирил­ли­ца –
про род­ное, в стро­ку и меж строк.

Над глу­бин­кой зве­нят кома­ры.
Наши пес­ни под утро раз­ве­ют­ся.
Нам и верит­ся, и не верит­ся
в те кост­ры.

* * *  

Весен­ний ветер гудит при­выч­но
 из года в год.
По серым рекам, по гнёз­дам пти­чьим
 вес­на идёт.
И встре­пе­нёт­ся в лесу кали­на,
 мах­нёт рукой
навстре­чу небу с гуси­ным кли­ном
 по-​над рекой.
Пока охот­ник ружьё доста­нет,
 успе­ет кто-​то
счаст­ли­вый самый из этой стаи
 в своё боло­то.
И будут тра­вы, меня тре­во­жа,
 тон­ки и рос­ны.
О, как же эта вес­на похо­жа
 на наши вёс­ны!
И всё как преж­де, и всё сна­ча­ла.
 Да без огляд­ки.
И мир нисколь­ко не опе­ча­лен –
 в нём всё в поряд­ке!

* * *

Худож­ни­ку Джо­ну Куд­ряв­це­ву

1

Здесь гоня­ют чаи,
горя­чат­ся, сме­ют­ся,
золо­той апель­син
раз­ре­за­ют на блюд­це,
а из даль­них углов
на показ, на кре­сти­ны
нам сво­бод­ный худож­ник
выно­сит кар­ти­ны…
Поси­дел­ки дру­зей
я забу­ду едва ли
в этой келье без окон,
в этом полу­под­ва­ле,
в этом то ли теат­ре,
в этой то ли квар­ти­ре,
да и сту­ди­ей вряд ли
вы б сей дом окре­сти­ли.
Что-​то в нём от музея,
от при­хо­жей, от скле­па,
здесь иные пред­ме­ты,
может стать­ся, неле­пы.
От ушед­ше­го века
здесь все­го поне­множ­ку:
вызре­ва­ют на вет­ках
дере­вян­ные лож­ки
в крас­ных бусин­ках ягод
хох­ло­мы озор­ной,
теле­фон­ная труб­ка –
вме­сто руч­ки двер­ной!
Да и дверь – от кар­ти­ны
настен­ной фраг­мент.
Обер­нёт­ся вошед­ший,
а выхо­да нет!
Серп и молот, и крест
здесь уме­ют ужить­ся.
На тоню­сень­кой нит­ке
пти­ца сча­стья кру­жит­ся!
А над миром пред­ме­тов,
род­ной ста­ри­ны –
диск вини­ло­вый с гим­ном
отлич­ной стра­ны.

2 

При­бли­жа­лось вре­мя ледо­ста­ва,
рас­цве­ли фиал­ки на окне.
Отче­го душе тво­ей наста­ло
вре­мя посе­лить­ся в вышине?
На Свет­лан­ской буд­то мень­ше све­та,
толь­ко я, как преж­де, как все­гда,
верю: с Оке­ан­ско­го про­спек­та
выныр­нет навстре­чу боро­да…
Ты несешь бутыл­ку мине­рал­ки,
ты купил на рын­ке моло­ка.
Мне объ­я­тий для тебя не жал­ко,
поце­луя в жил­ку у вис­ка.
Арит­мия вос­па­лён­ных улиц
вширь и вдаль, и неиз­мен­но ввысь –
сла­ва Богу, мы не раз­ми­ну­лись,
и лег­ко, с улыб­кой, разо­шлись.
Ты к этю­дам ухо­дил и крас­кам.
В мир полу­то­нов и тиши­ны.
Ухо­дил
 по ули­це Свет­лан­ской…
на дру­гую
 сто­ро­ну Луны.

3

Как соба­ка хозя­и­на ждёт –
ждут наброс­ки худож­ни­ка.
Но не при­дёт
 худож­ник.
В этих жил­ках неяр­ко­го цве­та
наме­ча­ла, быть может, рука
Божий храм, над кре­стом обла­ка,
в небе – осе­ни ран­ней при­ме­ты.
В доме бро­ше­ны крас­ки.
Им не стать солн­цем,
 сме­хом,
 послед­ним
 сне­гом.
Даже серым котён­ком
 уже не стать.
Даже строч­кой дождя… 
Но про­дол­жа­ет
 кру­жить­ся
эта стран­ная
 пти­ца
сча­стья…

* * *

Сне­го­па­ды вер­ну­лись.
 Не успе­ла и осень про­стить­ся.
Неупав­шие листья
 засты­ли в про­ре­хах вет­вей.
Я не верю зиме.
 Я рискую опять про­сту­дить­ся,
обжи­гая сне­га
 без­за­щит­ной ладо­нью сво­ей.
Ах вы, пляж­ные шляп­ки!
 Вы измя­ты во тьме антре­со­ли.
Толь­ко сок на губах –
 зем­ля­нич­но­го лета сле­ды.
Я заку­та­юсь в шарф.
 Я усну. Я ужас­ная соня.
До весен­ней поры.
 До зве­ня­щей, безум­ной воды.
А когда я проснусь –
 я наде­ну кра­си­вое пла­тье.
Всем тол­стуш­кам вокруг
 посы­лая сер­деч­ный при­вет,
под весё­лое солн­це
 пой­ду для тебя заго­рать я,
чтоб ладо­ням тво­им
 поза­бы­тый почу­дил­ся свет
рыже­ва­тых волос,
 что­бы вспом­нил ты голос при­ли­ва,
запах пре­лой лист­вы,
 ото­гре­той, гудя­щей зем­ли.
Это всё отпо­ёт.
 Так стре­ми­тель­но, так тороп­ли­во.
От сне­гов до сне­гов.
 …Вот и вновь сне­го­па­ды пошли.

* * *

Зачем гру­щу напрас­но я –
повсю­ду лето крас­ное,
а я уже рас­стро­е­на гря­ду­щим сен­тяб­рём,
при­тих­ши­ми излу­ка­ми,
сне­га­ми да раз­лу­ка­ми,
а ты меч­та­ешь радост­но: гри­боч­ков собе­рём!

Как часто по-​над бере­гом
я шла и миру вери­ла,
и этой новой зеле­ни, и солн­цу, и цве­там.
Как часто зами­ра­ла я,
когда стру­и­лась алая
моя заря над соп­ка­ми и уга­са­ла там.

Над бере­га­ми веч­ны­ми
избы­точ­но сер­деч­ные
все­гда гру­сти­ли барыш­ни, лете­ли обла­ка,
игра­ли вет­ры сит­ца­ми,
и зной дро­жал над лица­ми.
И про­хо­ди­ли барыш­ни.
 И годы. И века.

* * *

Мы шли в сен­тябрь­ские леса
на цыпоч­ках, и чуде­са
води­ли нас тро­пою деда.
А в нас – насле­дие веков:
любовь к Руси. Без дура­ков.
И к Дню Побе­ды.
Как стран­но – этот лес все­гда
шумел про дав­ние года,
про веко­вое.
Но в эту осень – ты со мной,
и ходят думы сто­ро­ной,
шур­ша тра­вою.
Из недо­ступ­ной сине­вы
в зелё­ном кру­же­ве лист­вы
дубов под­мыш­ки
рос­ли в тебя, рос­ли в меня,
а бел­ка пря­та­ла у пня
для нас пол­шиш­ки.
Слу­чай­но­стью или судь­бой
ты шёл за мной, я – за тобой,
кру­жи­ли пти­цы.
А серый филин на сосне
тихонь­ко ухал в полу­сне
про то, что снит­ся.
Мы измо­та­ли луч­ший день,
и день сва­лил­ся за пле­тень
у пово­ро­та,
и в сереб­ри­стую полынь
зака­та золо­тую хлынь
раз­брыз­гал кто-​то.
Мне воз­вра­ща­лось так лег­ко,
мне ночью сни­лось моло­ко
бурён­ки Милы.
Она у дедуш­ки Пет­ра
в леса окрест­ные с утра
гулять ходи­ла.
Там Софья, бабуш­ка моя,
по обе сто­ро­ны ручья
всё при­чи­та­ла –
то недо­род, то нова власть…
А я ещё не роди­лась.
А Русь – сто­я­ла.

* * *  

Все­о­ди­но­че­ство… Нездеш­нее, отку­да
ты в мой счаст­ли­вый день яви­лось невзна­чай,
когда дышал в кра­си­вой чаш­ке чай,
и отсту­пи­ла, нако­нец, про­сту­да?

Кати­ла в осень тихая вол­на,
и память серд­це согре­ва­ла мне,
и теп­ли­лась ико­на на стене.
А всё-​таки душа была боль­на.

Ей не хва­ти­ло, вид­но, высо­ты,
что­бы, взле­тев,
 уже не огля­нуть­ся
на отчий дом,
 на гул весё­лых улиц,
на окна, что рас­па­хи­ва­ешь ты…

* * * 

День под­нял­ся обыч­ный
 и занял­ся пей­за­жа­ми.
Я у окна холод­но­го
 пере­би­ра­ла даль.  
Голубь на под­окон­ни­ке
 кла­нял­ся да рас­ха­жи­вал,
слов­но фиа­лок розо­вых
 рожи­цы уви­дал.
Ста­нет, каза­лось, пти­ца
 мне зада­вать вопро­сы.
Я пти­чьим глазёнкам-​бусинкам
 радо­ва­лась из теп­ла.
Но сизо­кры­лый мед­лил,
 погля­ды­вал как-​то косо.
Сто­я­ла над нами веч­ность.
 Сто­я­ли мои дела.
Как труд­но начать дело,
 кото­рое мень­ше неба.
Лежа­ла горой посу­да,
 валя­лась в углу стро­ка,
и борщ не кипел на плит­ке,
 и я не пошла за хле­бом –
слу­ша­ла, как вор­ку­ет
 голубь про обла­ка…

* * *

Сно­ва све­та с теп­лом
 для меня не хва­ти­ло.
Всё тума­ны. Да вновь
 не улыб­нул­ся сосед.
Мне не нра­ви­лось пла­тье
 стро­го­го сти­ля,
мне не нра­ви­лось сло­во,
 риф­мы к кото­ро­му нет.
Я бро­ди­ла одна,
 где мазу­том пах­ли при­ли­вы,
и полз­ла тем­но­та
 с Запа­да на Восток.
Я не слы­ша­ла,
 как неот­ступ­но, нето­роп­ли­во
из чёр­ной зем­ли под­ни­мал­ся
 белый цве­ток…

Землячка

Она была лицом бела,
как снег, что падал в наши встре­чи
ей на рес­ни­цы и на пле­чи,
и шуб­ка ей к лицу была.

Но мне каза­лась незем­ною
её печаль.
 А чей-​то смех
был стра­нен ей.
 Как этот снег
её послед­нею зимою…

Мама

Мир когда-​то был полон
 одни­ми тво­и­ми гла­за­ми.
И у тёп­лой гру­ди, у зна­ко­мо­го серд­ца
 мне не было страш­но.
Голос твой у меня моё имя
 тихонь­ко выспра­ши­вал,
и лицо щеко­та­ло раз­лив­ши­ми­ся
 воло­са­ми…

Ты ли это? Неров­ные паль­цы с клю­кою
 похо­жи на кор­ни.
И гла­за, помут­нев, сквозь меня
 запре­дель­ные про­бу­ют дали.
Ты не пом­нишь меня.
 Я не пла­чу уже, не скан­да­лю,
пред тобою
 лежа­че­го кам­ня покор­ней. 

* * *

Литературно-​музыкально-​художественной сту­дии
РГО-​ОИАК «Пару­са»

Всё, конеч­но, прой­дёт. И забу­дут­ся спо­ры.
И утих­нут ора­тор, и поэт, и гор­дец…
Незна­ко­мый рас­свет тро­нет древ­ние горы,
устрем­лён­ные к солн­цу из наших сер­дец.

Но поку­да живём и пока по суб­бо­там
мы спе­шим через сквер, через арку к крыль­цу,
будет в наших серд­цах очень свет­лое что-​то
вол­но­вать и сиять, будет очень к лицу.

Будет очень к душе. Будут новые стро­ки.
И фото­граф рас­са­дит, как поло­же­но, нас.
И под дру­же­ский взгляд или взгляд воло­окий
вспых­нет новый аккорд, разыг­ра­ет­ся вальс.

И опять завол­ну­ет­ся бар­хат зелё­ный.
За ста­рин­ным сто­лом вновь чита­ют эссе…
Захо­ди, чело­век. Ты в Рос­сию влюб­лён­ный?
Где жела­ешь садись. Мож­но рядом с Бус­се…

Гря­нет пушеч­ный выстрел в заме­ча­тель­ный пол­день –
в небо выпорх­нет стая голубей-​сизарей.
Мы при­хо­дим сюда бла­го­дар­ствен­но пом­нить,
как вста­ва­ли фор­по­сты у восточ­ных морей…

…Наша память прой­дёт. И века, про­ле­тая,
не оста­вят от наших тро­пи­нок сле­да.
Но зовёт и спа­са­ет нас вера свя­тая.
И при­во­дит сюда.
 Навсе­гда.