Владимир Крупин.
Зимние ступени

ВЛАДИМИР КРУПИН
Вла­ди­мир Нико­ла­е­вич родил­ся в горо­де Киль­мезь Киров­ской обла­сти. Окон­чил фил­фак Мос­ков­ско­го област­но­го пед­ин­сти­ту­та име­ни Н.К. Круп­ской. Рабо­тал ком­бай­нё­ром, сле­са­рем, школь­ным учи­те­лем, сотруд­ни­ком рай­он­ной газе­ты, на цен­траль­ном теле­ви­де­нии, в изда­тель­стве «Совре­мен­ник». Редак­ти­ро­вал жур­нал «Москва». С сере­ди­ны 1990‑х годов пре­по­да­ёт в Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии. Воз­глав­ля­ет жур­нал «Бла­го­дат­ный огонь». Автор более двух десят­ков книг про­зы. Живёт в горо­де Москве.

Вятское село Вели­ко­рец­кое. Имен­но то село, где боль­ше шести веков назад яви­лась чудо­твор­ная ико­на свя­ти­те­ля Нико­лая. В нача­ле лета сюда идет мно­го­люд­ный Крест­ный ход из Вят­ки, и вооб­ще все лето здесь полным-​полно при­ез­жа­ю­щих — и моля­щих­ся, и про­сто любо­пыт­ных.

Места уди­ви­тель­ной кра­со­ты, взгляд с горы, на кото­рой сто­я­ла сос­на с ико­ной, уле­та­ет в запре­дель­ные про­стран­ства. Неболь­шая, похо­жая на Иор­дан река, источ­ник и купаль­ня око­ло нее очень при­тя­га­тель­ны. В реке купа­ют­ся, а кто посме­лее, тот погру­жа­ет­ся в ледя­ную купель. Зимой купель пере­мер­за­ет, но источ­ник все льёт­ся и льёт­ся. Толь­ко нет у него, как летом, оче­ре­ди; пусто на бере­гу. Но в цер­ков­ные празд­ни­ки все-​таки вода течёт не толь­ко в реку, но и в баноч­ки, и в буты­лоч­ки — это ста­ру­хи после служ­бы при­хо­дят за свя­той водой.

Зимой в селе цар­ствен­но, засне­жен­но, про­стор­но. Мест­ных жите­лей в церк­ви почти не быва­ет, а при­ез­жа­ют на молит­ву и за водой из рай­он­но­го цен­тра. На сво­их маши­нах или на авто­бу­се, кото­рый ходит два раза в день, а ино­гда ни разу. Но в празд­ни­ки и в вос­кре­се­ние ходит.

Нака­нуне Рож­де­ства двое муж­чин, Арка­ша и Васи­лий, дела­ют сту­пе­ни к источ­ни­ку. Оба одно­го года, обо­им за пять­де­сят, но Васи­лий выгля­дит гораз­до стар­ше: судь­ба ему выпа­ла нелег­кая. Всю жизнь, лет с четыр­на­дца­ти, на трак­то­ре, в кол­хо­зе. Нажил дом, вырас­тил детей. Дети поеха­ли в город. Жена умер­ла. Дети уго­во­ри­ли про­дать дом, что­бы им купить квар­ти­ру. Купи­ли. А недав­но сын попал в одну исто­рию, ему угро­жа­ла или тюрь­ма, или смерть от друж­ков. Надо было отку­пать­ся. Про­да­ли квар­ти­ру, сын сей­час живет у роди­те­лей жены, а Васи­лий здесь, из мило­сти, у даль­них род­ствен­ни­ков, в бане.

Арка­ша молод и кре­пок на вид, в боро­де — ни одной седин­ки. Арка­ша — город­ской чело­век, при­е­хал сюда по насто­я­нию жены, она пев­чая в церк­ви. Руки у Арка­ши сно­ро­ви­стые, батюш­ка посто­ян­но о чем-​то про­сит Арка­шу. Арка­ша, конеч­но, руко­во­дит Васи­ли­ем.

Васи­лий рабо­та­ет ломом, Арка­ша под­чи­ща­ет лопат­кой.

— Дожди на Николь­скую уда­ри­ли, экие стра­сти, — гово­рит Васи­лий, — все­гда Николь­ские были моро­зы, а тут дожди. Но уж рож­де­ствен­ские своё берут.

У Васи­лия на крас­ных щеках замёрз­шие слё­зы. Тело­грей­ку он дав­но снял, разо­грел­ся, Арка­ша в тулуп­чи­ке.

— Но уж зато сколь­ко спа­сиб зав­тра от ста­рух услы­шим, — раз­ги­ба­ет­ся Васи­лий.

— Похва­ла нам в поги­бель, — рад поучить Арка­ша, — нам во спа­се­ние надо осуж­де­ние и напрас­ли­ну, а ты спа­си­бо захо­тел.

— Не захо­тел, а знаю, что ста­ру­хи пой­дут, бла­го­да­рить будут, какая тут поги­бель?

— Пло­хо ты зна­ешь Писа­ние, — уко­ря­ет Арка­ша. — Вот ты зна­ешь рож­де­ствен­ский тро­парь? Нет, не зна­ешь. А зав­тра в церк­ви запо­ют, и ты будешь сто­ять и ниче­го не пони­мать. А я знаю: «Сла­ва в выш­них Богу, на зем­ли мир, в чело­ве­цех бла­го­во­ле­ние». А? Ангель­ское пение в небе­сах слы­ша­ли пас­ту­хи. Пас­ту­хом был небось? Вот, а ангель­ско­го пения не слы­шал, так ведь? По наше­му недо­сто­ин­ству. В мир при­шел Спа­си­тель, и не узна­ли! — с пафо­сом про­из­но­сит Арка­ша. — Места в гости­ни­це не нашлось, в ясли поло­жи­ли Богом­ла­ден­ца, Царя Все­лен­ной!

— Я в хле­ву часто ноче­вал, — про­сто­душ­но гово­рит Васи­лий. — Сни­зу сен­ная тру­ха, свер­ху сеном зава­люсь, коро­ва нады­шит, в хле­ву теп­ло. Она жуёт всю ночь, я и усну. Утром она мор­дой тол­ка­ет, будит… — Васи­лий спо­хва­ты­ва­ет­ся, заме­тив, как насмеш­ли­во гля­дит на него Арка­ша, и начи­на­ет усерд­но отка­лы­вать кус­ки льда.

Арка­ша учит даль­ше:

— По замыс­лу Божию, мы рав­ны анге­лам.

— Нет, — реши­тель­но пре­ры­ва­ет Васи­лий, — это уж, может, какая ста­ру­ха, кото­рая от поста и молитв высох­ла, — та рав­на, а мы — нет. Я, по край­ней мере. Близ­ко к это­му не стою. Ты — конеч­но. Ты поня­тие име­ешь.

— Я тоже далек, — само­кри­тич­но гово­рит Арка­ша. — Были б у нас сей­час день­ги, мы б не сту­пе­ни дела­ли, а пошли б и выпи­ли.

— Вна­ча­ле б доде­ла­ли, — заме­ча­ет Васи­лий.

— Мож­но и потом доде­лать, — меч­та­ет Арка­ша, но спо­хва­ты­ва­ет­ся: — Да, Вася, в Ада­ме мы погиб­ли, а во Хри­сте вос­крес­ли. Так батюш­ка гово­рит. Хри­стос — исти­на, а уче­ние Его — пища веч­ной исти­ны. Это я в точ­но­сти запом­нил. У меня память силь­но силь­ная. Вот и на заво­де — при­дут из вузов вся­кие инже­не­ры, а где какой номер под­шип­ни­ка, какая насад­ка — всё ко мне…

Батюш­ка уже схо­дил в цер­ковь, все под­го­то­вил для вечер­ней служ­бы, велел послуш­ни­ку Воло­де не жалеть дров, вер­нул­ся в дом и сидит, гото­вит про­по­ведь на зав­тра. Пере­би­ра­ет запи­си, откры­ва­ет семи­нар­ские тет­ра­ди. Так мно­го хочет­ся ска­зать, но из мно­го­го надо выбрать самое необ­хо­ди­мое. Батюш­ка берет руч­ку и мел­ко пишет, шеп­ча и повто­ряя фра­зы: «Мы не соеди­ним­ся со Хри­стом, пока не про­бу­дим в себе созна­ние гре­хов­но­сти и не пой­мем, что нашу гре­хов­ную немощь может исце­лить толь­ко Врач Небес­ный». Откла­ды­ва­ет руч­ку и взды­ха­ет. Когда батюш­ка был молод, при­ни­мал на себя сан, дер­зал спа­сти весь мир. Потом слу­жил, бывал и на бед­ных, и на бога­тых при­хо­дах и уже наде­ял­ся спа­сти толь­ко сво­их при­хо­жан. А потом думал: хотя бы уж семью свою спа­сти. Теперь батюш­ка ясно пони­ма­ет, что даже само­му ему и то спа­стись очень тяже­ло.

— Ох-​хо-​хо, — гово­рит он, вста­ет, кре­стит­ся на крас­ный угол, на ого­нек лам­пад­ки и под­хо­дит к мороз­но­му окну.

Послед­нее на сего­дня сол­неч­ное сия­ние розо­ва­тит мороз­ные узо­ры. Тихо в селе. Из труб выхо­дят сине-​серые стол­би­ки дыма. «Так и молит­вы наши, — дума­ет батюш­ка, — яко дым кадиль­ный». Он воз­вра­ща­ет­ся к сто­лу и запи­сы­ва­ет: «Бла­го­дат­ная жизнь воз­ни­ка­ет по мере оску­де­ния гре­ха». «Нет, надо про­ще, — дума­ет батюш­ка, но тут же воз­ра­жа­ет себе: — Но куда про­ще, гово­рил Гос­подь Каи­ну, а тот умно­жал свои гре­хи. Пра­вед­ный Ной раз­ве не при­зы­вал пока­ять­ся? То же и пра­вед­ный Лот. И не слу­ша­ли. И на горы при­хо­ди­ли воды, и огнен­ная сера пада­ла на Содом и Гомор­ру. Про­хо­ди­ли воды, смы­вав­шие нече­стия, но про­хо­дил и страх гне­ва Божия, опять воца­рял­ся порок, пля­сал золо­той телец, опять все сна­ча­ла. Гос­по­ди, как же Ты тер­пе­лив и мно­го­мило­стив! Стро­и­ли столп вави­лон­ский, что­бы уве­ко­ве­чить себя, свою гор­ды­ню. Гос­подь сме­ше­ни­ем язы­ков посра­мил гор­ды­ню чело­ве­че­скую, они же ста­ли воз­дви­гать баш­ни в себе. И опять Гос­подь попу­стил сво­бо­ду их серд­цам, что­бы серд­ца их сами уви­да­ли гибель. Нет, не уви­да­ли. Через Мои­сея дал зако­ны и обли­чил немощь чело­ве­че­скую, и опять: раз­ве послу­ша­ли?».

Батюш­ка сно­ва вста­ет, сно­ва кре­стит­ся, кла­дет три покло­на и уже не заме­ча­ет, что гово­рит вслух:

— Про­ро­ки гово­ри­ли и умолк­ли, дал вре­мя Гос­подь выбрать пути добра и зла, жиз­ни и смер­ти. Всегда-​всегда был готов Гос­подь спа­сти, но люди сами не хоте­ли спа­стись. И когда при­и­де кон­чи­на лета, кон­чи­на обвет­шав­ших дней, послал Гос­подь Сына Сво­е­го Еди­но­род­на­го в пале­стин­ские пре­де­лы.

Мыс­ли батюш­ки уле­та­ют в Виф­ле­ем. За всю жизнь батюш­ка так и не смог побы­вать на Свя­той зем­ле, может, отто­го так обострен­но и тро­га­тель­но он ста­ра­ет­ся пред­ста­вить всю ее: и Наза­рет, и эти сту­пе­ни, кото­рые вели к источ­ни­ку Бла­го­ве­ще­ния, и сту­пе­ни к пеще­ре, в кото­рой, пови­тый пеле­на­ми, лежал Богом­ла­де­нец и куда вела звез­да, и негра­мот­ных пас­ту­хов, и обра­зо­ван­ных волх­вов, и сту­пе­ни на Гол­го­фу. Батюш­ка все­гда пла­чет, когда пред­став­ля­ет Божию Матерь, сто­я­щую у Кре­ста. Сын уми­рал на Её гла­зах. Сын! Гос­по­ди, толь­ко по Его сло­ву серд­це Её не разо­рва­лось, ещё мно­го Ей пред­сто­я­ло тру­дов.

— Дедуш­ка, — вле­та­ет в ком­на­ту внуч­ка, — а Вить­ка гово­рит, что игруш­ки на ёлке — это слё­зы, что это ты гово­рил. Какие же это слё­зы?

— А, — вспо­ми­на­ет батюш­ка, — да, гово­рил. Видишь, Катю­ша, у нас елоч­ка, а на юге паль­ма. Паль­ма же бли­же к Виф­ле­е­му. Все дере­вья собра­лись сла­вить Рож­де­ство Хри­ста, а ёлоч­ка опоз­да­ла, ей же дале­ко. Опоз­да­ла и запла­ка­ла. У нас холод­но, слёз­ки замерз­ли. Гос­подь ей ска­зал: «Все твои слё­зы будут тебе как дра­го­цен­но­сти». Вот мы и наря­жа­ем с тех пор ёлоч­ку.

— А еще Вить­ка ска­зал, — ябед­ни­ча­ет даль­ше внуч­ка, — что Дед Мороз — это не Дед Мороз, а Санта-​Клаус, аме­ри­кан­ский, гово­рит. Да, дедуш­ка?

— Нет. Санта-​Клаус — это свя­той Нико­лай, какой же он аме­ри­кан­ский, он хри­сти­ан­ский, пра­во­слав­ный.

Внуч­ка уле­та­ет. Батюш­ка обла­ча­ет­ся к вечер­ней служ­бе. Он любит вечер­ние служ­бы. У печ­ки обя­за­тель­но дрем­лет при­е­хав­ший зара­нее ста­ри­чок, кото­ро­му негде ноче­вать, но кото­рый про­сы­па­ет­ся точ­но к елео­по­ма­за­нию. Любит батюш­ка испо­ве­до­вать имен­но вече­ром, без тороп­ли­во­сти, спо­кой­но, читая или выслу­ши­вая неза­мыс­ло­ва­тые гре­хи: «Невест­ка обо­зва­ла меня, а я не стер­пе­ла и тоже обо­зва­ла, каюсь…».

* * *

Рож­де­ствен­ское утро. Кто-​то при­е­хал ещё до авто­бу­са, успел уже побы­вать на источ­ни­ке.

— Ой, Арка­дий, — бла­го­да­рят гром­ко жен­щи­ны, — это ведь такая кра­со­та, пря­мо как в сана­то­рии сту­пень­ки, а мы шли, пере­жи­ва­ли, как попа­дём.

— Дума­ли, как Суво­ров через Аль­пы, да? — доволь­но шутит Арка­ша.

И в авто­бу­се наро­ду бит­ком, и в церк­ви сте­ной. Васи­лий заби­ва­ет­ся в самый конец, за печ­ку, видит, что вьюш­ка на печ­ке хля­ба­ет в сво­ем гнез­де и око­ло нее под­дым­ле­но, закоп­ти­лось. Васи­лий вспо­ми­на­ет, что у него в пред­бан­ни­ке есть гли­на и бели­ла, и реша­ет зав­тра же почи­нить печ­ку.

Начи­на­ет­ся служ­ба. Конеч­но, Васи­лий не пони­ма­ет мно­гих слов, не пони­ма­ет все­го пения, но ему так хоро­шо здесь, так уми­ли­тель­но гля­деть на горя­щие све­чи, слу­шать батюш­ку, соглас­ный молит­вен­ный хор, видеть, как откры­ва­ют­ся и закры­ва­ют­ся цар­ские вра­та, как летит отту­да, из алтар­но­го окна, свер­ка­ние рож­де­ствен­ско­го солн­ца, и вды­хать слад­кий запах кадиль­но­го ладан­но­го дыма. Васи­лию ста­но­вит­ся жар­ко, он сни­ма­ет тело­грей­ку и сто­ит в ста­ром сви­те­ре сына. Чув­ству­ет, что нос у него рас­кле­и­ва­ет­ся, дума­ет: «Где это я про­стыл?» Доста­ёт носо­вой пла­ток, тихонь­ко высмар­ки­ва­ет­ся и ощу­ща­ет, что у него мок­рые гла­за. Он пони­ма­ет, что это от уми­ле­ния, от того, что так хоро­шо ему дав­но не было, что вот он, все­ми бро­шен­ный, нико­му не нуж­ный, нужен и дорог Гос­по­ду, что Гос­подь его не оста­вил, что ноги, сла­ва Богу, носят, руки рабо­та­ют, нико­му не в тягость, голо­ва сооб­ра­жа­ет. Может, ещё какую рабо­ту най­дет, чтоб сыну помо­гать. «Пусть бы всё на меня вали­лось, — дума­ет Васи­лий, — ещё же и мать, покой­ни­ца, гово­ри­ла: «Кого Бог любит, того нака­зы­ва­ет». И это, мате­рин­ское, вспом­ни­лось ему имен­но сей­час, в церк­ви, зна­чит, жило в нём и жда­ло мину­ты для уте­ше­ния. «Любит меня Бог, — пони­ма­ет Васи­лий. — Любит. Ведь сколь­ко же раз я мог уме­реть, погиб­нуть, замёрз­нуть, спить­ся мог запро­сто, а живу». Васи­лий украд­кой выти­ра­ет рука­вом слё­зы.

Арка­дий сто­ит впе­ре­ди всех, раз­ма­ши­сто кре­стит­ся. Но ему не до молит­вы, надо гото­вить ёмко­сти для водо­свя­тия. Он выхо­дит на паперть и кри­чит про­хо­дя­ще­му сосе­ду:

— А по како­му пра­ву служ­бу про­гу­ли­ва­ешь?

— Ты ж зна­ешь, я в цер­ковь не хожу, — отве­ча­ет сосед.

— Надо, — суро­во нази­да­ет Арка­ша. — А если в цер­ковь не пошёл, ставь бутыл­ку, я за тебя свеч­ку постав­лю.

Сосед сме­ёт­ся:

— За бутыл­ку надо десять све­чек.

— Как это мож­но срав­ни­вать? — кар­тин­но воз­му­ща­ет­ся Арка­ша.

Сосед бежит даль­ше, а Арка­ша раз­би­ва­ет лёд в боч­ке, начёр­пы­ва­ет воды в вёд­ра, несёт в цер­ковь. Батюш­ка закан­чи­ва­ет про­по­ведь:

— …И каж­до­му, и всем нам даёт­ся вре­мя на пока­я­ние. Дол­го­тер­пе­лив, мило­стив Гос­подь, не до кон­ца про­гне­ва­ет­ся, гово­рят свя­тые отцы, но мы-​то, греш­ные, доко­ле будем пол­нить чашу гре­хов­ную, доко­ле? Ведь уже через край льет­ся…

Батюш­ка дол­го мол­чит. Слыш­но, как потрес­ки­ва­ют све­чи. Зво­нят коло­ко­ла. В мороз­ном сол­неч­ном воз­ду­хе зву­ки их чисты и слыш­ны дале­ко окрест.