Светлана Богданова. Морок леса

СВЕТЛАНА БОГДАНОВА
Роди­лась в Москве. Закон­чи­ла Лите­ра­тур­ный инсти­тут име­ни А.М. Горь­ко­го. Автор книг: «Пред­вку­ше­ние» (1996), «Воз­мож­ное нача­ло» («Арго-​Риск», 1997), «Род­ство с пред­ме­та­ми» («Автох­тон», 1999), «Носталь­ги­че­ский газ» («Стек­ло­граф», 2018), «Сон Иока­сты» («Стек­ло­граф», 2018), «Москва мисти­че­ская: Встре­ча с вол­шеб­ни­ком» («Амрита-​Русь», 2021), «Сво­бод­ный чело­век» («Т8 Rugram», 2023), «Клуб сочи­ни­те­лей эро­ти­ки» («Стек­ло­граф», 2023), «Москва мисти­че­ская: Кни­га бес­смерт­ных» («Амрита-​Русь», 2024), «Ноч­ная про­гул­ка» («Стек­ло­граф», 2024), «Четы­ре анге­ла» («Амрита-​Русь», 2024).
Участ­во­ва­ла в куль­тур­ном про­ек­те ГМИИ име­ни Пуш­ки­на «Мир чув­ствен­ных вещей в кар­тин­ках» (1998). Лау­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Новое лите­ра­тур­ное обо­зре­ние» за луч­шую малую про­зу в рам­ках Тур­ге­нев­ских дней в Москве (1998).
Лау­ре­ат спе­ци­аль­но­го при­за «За изящ­ную сло­вес­ность» в рам­ках кон­кур­са име­ни Дани­и­ла Харм­са под руко­вод­ством Марии Семе­но­вой (2017).
Автор мно­го­чис­лен­ных пуб­ли­ка­ций в жур­на­лах «Новый мир», «Новая Юность», «Новое лите­ра­тур­ное обо­зре­ние», «Зна­мя», «Октябрь», «Коль­цо А», «День и ночь».
В июне 2000-​го года роман «Сон Иока­сты», опуб­ли­ко­ван­ный в жур­на­ле «Зна­мя», был назван кри­ти­ка­ми «луч­шей боль­шой про­зой меся­ца» (жур­нал «Ито­ги»).
Лау­ре­ат пре­мии «Анто­нов­ка 40+» (номи­на­ция «Про­за», 2025).

Морок леса

Рассказ из цикла «Акри»

Корзи­на оття­ги­ва­ла руку, но оста­но­вить­ся было невоз­мож­но. Мари­на шла, точ­но и ост­ро взгля­ды­вая под каж­дое дере­во, под каж­дый куст, палоч­кой сры­ва­ла перед собой пау­ти­ну, и той же палоч­кой лов­ко раз­дви­га­ла уже почти пожух­лую тра­ву. Пах­ло пре­лым, густым, гриб­ным. Зем­ля слов­но взды­ха­ла под нога­ми, мох казал­ся ска­зоч­ным, а в золо­ти­стых лучах вечер­не­го солн­ца кру­жи­ла ред­кая осен­няя мош­ка­ра. Вне­зап­но Мари­на оста­но­ви­лась. До неё донес­лось неяс­ное пение. Смот­реть вдаль, туда, где розо­ва­тые ство­лы сосен сдви­га­лись, точ­но сжи­мая про­стран­ство, было труд­но: глаз был наце­лен на близ­кое, на то, что пря­мо под нога­ми. И пото­му каза­лось, что лес в какой‑то зеленовато-​­лимонной дым­ке. Мари­на при­щу­ри­лась, что­бы получ­ше раз­гля­деть, кто это там ходит, кто поёт. Меж­ду сос­на­ми мельк­ну­ло чёр­ное. И сно­ва, и сно­ва. И дру­гое. Долж­но быть, гриб­ни­ки, поду­ма­ла Мари­на, и собра­лась уж было раз­вер­нуть­ся и пой­ти в дру­гую сто­ро­ну, что­бы ни с кем не встре­тить­ся и не пока­зать, сколь­ко в кор­зине. Но что‑то заста­ви­ло её огля­нуть­ся. Пение ста­но­ви­лось ярче, слож­нее. Слов было не разо­брать: они слов­но пре­вра­ща­лись в одно сплош­ное, тягу­чее о, и это о, как какое‑то зыб­кое коль­цо, взле­та­ло в небе­са на мажор­ной фра­зе, а потом, тихо пла­ни­руя, точ­но оси­но­вый лист, опус­ка­лось в тиши­ну леса — на минор­ной. И толь­ко «алли­луйя» после каж­до­го тако­го взлё­та и паде­ния укреп­ля­ло спе­тое, вооду­шев­ля­ло пев­ших.

Теперь Мари­на была уве­ре­на: то ходят по лесу мона­хи, мона­хи, да толь­ко отку­да здесь им взять­ся? Кило­мет­рах в трёх есть Свято-​­Лужнецкий мона­стырь, но он жен­ский. Через Оку — дру­гой, Архан­гель­ский, и тот — жен­ский. Отку­да же здесь мона­хи?..

И опять мельк­ну­ло сре­ди сосен чёр­ное. Теперь Мари­на не мог­ла ото­рвать­ся от это­го мель­ка­ния, раз­гля­деть как сле­ду­ет фигу­ры она не мог­ла, но её заво­ра­жи­ва­ли колы­хав­ши­е­ся в такт пению про­стор­ные палии, и зеле­но­ва­тая дым­ка ста­но­ви­лась плот­нее, а мел­кие насе­ко­мые, кру­жив­шие в золо­ти­стом све­те, теперь каза­лись горя­щи­ми свет­ля­ка­ми. Мари­на доста­ла теле­фон и хоте­ла было сфо­то­гра­фи­ро­вать это — розо­вые чешуй­ки сос­но­вых ство­лов, почти что изу­мруд­ный туман, огонь­ки свет­ля­ков, — но теле­фон никак не вклю­чал­ся.

И тут она вздрог­ну­ла, пото­му что палий сво­им чёр­ным кры­лом едва не задел её, скло­нён­ную над экра­ном, едва не полос­нул по щеке. И отчёт­ли­во услы­ша­ла она над самым ухом густым басом, про­тяж­ное:

«Како вос­по­ём песнь Гос­под­ню на зем­ли чуж­дей?»

Быст­ро выпря­ми­лась, обер­ну­лась, и серд­це зашлось: нико­го рядом. А пение про­дол­жа­лось, а свет стру­ил­ся, клу­бил­ся, горел, и мона­хи пели, точ­но сажа­ли все новые дере­вья, точ­но вкла­ды­ва­ли всю свою силу в плот­ный тяжё­лый мох: «Алли­луйя».

Марине теперь всё каза­лось стран­ным. Вспом­ни­лись исто­рии о мисти­че­ском тумане, кото­рый пере­ме­ща­ет во вре­ме­ни и про­стран­стве, вспом­ни­лись и сло­ва сосед­ки по даче, ста­рой садов­ни­цы Оль­ги Пет­ров­ны, кото­рая в этих местах роди­лась, что раньше‑то мона­стырь муж­ским был, до рево­лю­ции, а потом раз­ру­ши­ли его, раз­во­ро­ва­ли… В девя­но­стые воз­ро­ди­ли, отре­ста­ври­ро­ва­ли, реши­ли жен­ским сде­лать. Не зна­ли, сокру­ша­лась Оль­га Пет­ров­на, что не тер­пят его сте­ны новых веру­ю­щих. Тогда эти сло­ва Марине пока­за­лись чем‑то вро­де стар­че­ской бла­жи. Хоро­шо ведь, что мона­стырь вос­ста­но­ви­ли, да раз­ве есть раз­ни­ца, муж­ской он теперь или жен­ский. Но поз­же ей и дру­гой сосед, дядя Толя, весель­чак и выпи­во­ха, запра­вив­шись, зачем‑то ляп­нул, мол, пло­хо они сде­ла­ли, не дол­жен быть Свято-​Лужнецкий мона­стырь жен­ским, здесь же гра­ни­ца была Мос­ков­ско­го кня­же­ства, и хотя исто­рия дав­но изме­ни­лась, да и вооб­ще, куда‑то вбок пошла, гра­ни­цы нику­да не делись. А мона­хи, слу­жив­шие здесь, были бое­вы­ми, обу­чен­ны­ми, защи­ща­ли Моск­ву от вра­га, под­ни­мав­ше­го­ся по Оке на север.

Начи­тал­ся сла­вян­ско­го фэнт­э­зи, реши­ла тогда Мари­на. Какие ещё бое­вые мона­хи? Раз­ве у нас, у пра­во­слав­ных, воз­мож­но такое?..

Сей­час всё это вспом­ни­лось, и Марине пока­за­лось даже, что услы­ша­ла она какое‑то позвя­ки­ва­ние в пении: может, то и вер­ви­цы мона­ше­ские, чёт­ки, а может, и клин­ки бое­вых мона­хов. Толь­ко что они тут защи­ща­ют? И где — тут? Когда?.. Мыс­ли Мари­ны пута­лись. Но одна мысль высве­ти­лась отчёт­ли­во: бежать. Выхо­дить из тума­на, ста­рать­ся сту­пать туда, где луч­ше все­го вид­но. Где тра­ва точ­нее про­чер­че­на, где листья яркие, жёл­тые, крас­ные. Не слу­шать, не слу­шать эту веч­ную «алли­луйю», не искать чёр­ных фигур меж­ду ство­лов. Бежать. И шаг­ну­ла прочь, и ещё, и ещё, ста­ра­лась не огля­ды­вать­ся. Кор­зи­на ста­ла совсем неподъ­ём­ной, она слов­но тяну­ла Мари­ну, слов­но зва­ла остать­ся, поси­деть на валеж­ни­ке, отдох­нуть в закат­ном теп­ле, послу­шать кра­си­вое пение, отдать­ся и дру­го­му зву­ку, холод­но­му, зве­ня­ще­му. Но у Мари­ны вдруг появи­лись силы отка­зать­ся от того, что уже собра­но, она рез­ко поста­ви­ла кор­зи­ну на мох и дви­ну­лась даль­ше — прочь, прочь.

Солн­це всё ещё золо­ти­ло лес, хотя теперь он был чужой, незна­ко­мые сос­ны сто­я­ли, кри­вя длин­ные шеи, точ­но цап­ли, незна­ко­мые коч­ки покры­вал сереб­ри­стый ягель, тро­пы все поте­ря­лись, зем­ля обна­жи­лась и яви­ла плот­ный влаж­ный песок. То тут, то там попа­да­лись глян­це­вые шляп­ки мас­лят, но Мари­на уже не жела­ла ника­ких гри­бов, она хоте­ла поско­рее вер­нуть­ся на дачу. Запы­ха­лась, точ­но огром­ных уси­лий ей сто­и­ло раз­дви­гать дере­вья, рас­па­хи­вать новые про­стран­ства, шагать по спа­си­тель­ным лучам. Теперь она слы­ша­ла толь­ко своё дыха­ние, взвол­но­ван­ное, и оно даже каза­лось ей чужим, настоль­ко непри­выч­но, сип­ло, быст­ро шеп­та­ло, кло­ко­та­ло, сту­ча­ло в вис­ки.

Вечер­ний свет уже туск­нел, и Марине ста­ло страш­но ещё и отто­го, что поду­ма­лось: при­дёт­ся здесь ноче­вать. Одна­ко вне­зап­но ство­лы рас­сту­пи­лись, и сквозь них мельк­ну­ли белые сте­ны и тём­ные маков­ки мона­сты­ря. Вот он, Свято-​­Лужнецкий, как теперь отсю­да идти до дачи, Мари­на зна­ла. Выдох­ну­ла. Но тут же серд­це зашлось от ужа­са: на опуш­ке тихо, лас­ко­во плес­ка­лась вода, омы­вая жух­лую тра­ву, а в воде — тём­ной, чистой, ледя­ной, — пла­ва­ли кро­шеч­ные золо­ти­стые листья при­бреж­ных берёз. Мона­стырь сто­ял посре­ди это­го неожи­дан­но­го раз­ли­ва, хотя ещё вче­ра ника­кой воды тут не было, да и быть не мог­ло: осень выда­лась тёп­лая, и не быва­ет осе­нью раз­ли­вов.

Здесь и вес­ной не быва­ет тако­го, уже дав­но не быва­ет, дума­ла Мари­на, пыта­ясь понять, что про­ис­хо­дит, отку­да столь­ко воды. И опять услы­ша­ла пение. Толь­ко это были жен­ские голо­са.

По сереб­ря­щей­ся в сумер­ках воде стлал­ся нежно-​­белый туман, пока что тон­кие его нити про­тя­ги­ва­лись от опуш­ки до мона­сты­ря. А там, воз­ле самых стен, появи­лись про­стые доща­тые лод­ки. Две, три, четы­ре… Вёс­ла мер­но под­ни­ма­лись и опус­ка­лись, и вода отзы­ва­лась на их дви­же­ния тон­ким жур­ча­ни­ем. В лод­ках сиде­ли в чёр­ных оде­я­ни­ях луж­нец­кие мона­хи­ни. Их гор­дые, пря­мые фигу­ры отра­жа­лись в воде тихой, тём­ной рябью, а неж­ные голо­са строй­но тяну­ли на одной ноте, но так, что каж­дое сло­во было отчёт­ли­во слыш­но:

«Не убо­и­ши­ся от стра­ха нощ­на­го, от стре­лы летя­щия во дни,
от вещи во тме пре­хо­дя­щия, от сря­ща, и беса полу­ден­на­го».

Мари­на, стоя у самой кром­ки воды, зама­ха­ла мона­хи­ням, закри­ча­ла: — Сюда, сюда! — И те, кажет­ся, её услы­ша­ли. Но тут же в лесу раз­да­лось дру­гое пение, то мона­хи про­дол­жа­ли выво­дить свой пса­лом:

«Дщи Вави­ло­ня ока­ян­ная, бла­жен иже воз­даст тебе воз­да­я­ние твоё, еже воз­да­ла еси нам».

И Мари­на вздрог­ну­ла, и вздрог­ну­ли с ней вёс­ла, и вся вода зако­лы­ха­лась от страш­но­го про­кля­тия.

Напра­вив­ши­е­ся было к Марине мона­ше­ские лод­ки засты­ли, а потом пере­ме­ни­ли курс и ста­ли уплы­вать от леса, а высо­кие голо­са мона­хинь всё про­дол­жа­ли и про­дол­жа­ли свой точ­ный вечер­ний речи­та­тив:

«Не при­и­дет к тебе зло, и рана не при­бли­жит­ся теле­си тво­е­му,
яко Анге­лом Сво­им запо­весть о тебе, сохра­ни­ти тя во всех путех тво­их».

Но из лесу басом вто­ри­ли им, спо­ри­ли с ними рас­па­дав­ши­е­ся на мно­же­ство ноч­ных мотыль­ков, на галь­ку, на треск сучьев, повто­ряв­ши­е­ся «алли­луйя, алли­луйя». Мари­на заме­та­лась, теперь она пони­ма­ла, что мона­хи­ни её не спа­сут. Но от кого? От чего? От каких‑то мона­хов, про­гу­ли­вав­ших­ся в чаще? Она пыта­лась успо­ко­ить­ся. Поче­му её так испу­га­ло всё это? Туман, незна­ко­мые тро­пы, чёр­ные фигу­ры пев­ших сре­ди ство­лов? Поду­ма­ешь, долж­но быть, тоже заблу­ди­лись, а то и вовсе не мест­ные, выеха­ли за гри­ба­ми для оби­те­ли… Но успо­ко­ить­ся не полу­ча­лось. Мари­на побе­жа­ла, пере­пры­ги­вая через валеж­ник быст­ры­ми лов­ки­ми прыж­ка­ми, вдоль кром­ки раз­ли­ва, туда, где, как ей каза­лось, мона­хов не было.

Солн­це совсем ото­шло, небо ста­ло серо-​розовым, и свет, исхо­див­ший от него, слов­но при­пуд­ри­вал тем же, серо-​розовым, туман над водой. И его теперь уже не нити, но широ­кие, густые лен­ты тяну­лись к лесу, клу­би­лись, сво­ра­чи­ва­лись, тек­ли — туда, куда как раз стрем­глав нес­лась Мари­на. А что если туман скро­ет её от мона­хов, а что, если она пере­си­дит здесь до утра, где‑нибудь под дере­вом… Посмот­рит на кра­си­вый раз­лив, на звёз­ды. А утром пой­дёт к дачам, ори­ен­ти­ру­ясь по мона­сты­рю?.. В отча­я­нии, Мари­на шаг­ну­ла в самую гущу, в клу­бя­щий­ся поток про­хла­ды. Дыха­ние пере­хва­ти­ло, и послед­нее, что она услы­ша­ла, было совсем уже побли­зо­сти:
«Бла­жен иже имет и раз­би­ет мла­ден­цы твоя о камень. Алли­луйя».

Мари­на зажму­ри­лась. И вдруг всё стих­ло. На мгно­ве­ние, на долю секун­ды. И яркое зву­ча­ние вырва­лось к Марине, мир вокруг искрил­ся и слы­шал­ся при­выч­но: сту­ком колёс даль­ней элек­трич­ки, лаем собак, пету­ши­ны­ми вскри­ка­ми из далё­кой дерев­ни. И близ­ким роко­том квад­ро­цик­ла. Мари­на откры­ла гла­за.

— А где гри­бы? — спро­сил удив­лён­но дядя Толя, оста­но­вив­шись рядом с ней.

— Не знаю, — сла­бым голо­сом отве­ти­ла Мари­на, и поте­ря­ла созна­ние.

Дол­го ещё на наших дачах гово­ри­ли об этом про­ис­ше­ствии. И гада­ли, что за мона­хи встре­ти­лись в лесу Марине, да какой-​­такой раз­лив она виде­ла воз­ле мона­сты­ря, ведь вода в наших кра­ях не раз­ли­ва­лась уже боль­ше два­дца­ти лет.